«Вот уж это вас совершенно не касается!» – мысленно воскликнула Вероника.
Но вслух сказала, невольно копируя его же ледяной тон:
– У него достаточно средств, чтобы оплатить мой приезд к нему.
Однако для того, чтобы говорить ледяным тоном, надо иметь соответствующий характер. В ее же исполнении снова вышло глупо. Какой приезд? Можно подумать, завтра ее ожидает спальный вагон, а не телега, на которой еще неизвестно, далеко ли удастся проехать.
Вдобавок ко всему, именно в этот момент ее угораздило оскользнуться на мокром листе и чуть не упасть.
– Отрадно, – поддержав ее под локоть, кивнул Сергей Васильевич. – Во всяком случае для меня.
– А куда вы идете? – спохватилась Вероника. – Вы же не собирались меня провожать.
За разговором она не заметила, что он дошел с ней почти до самого дома доктора Цейтлина.
– Не собирался, – подтвердил он. – Но заметил, что вы боитесь.
– Ничего подобного! – возмутилась Вероника. И тут же, не сумев скрыть любопытства, спросила: – Как вы могли заметить?
– Невелика тайна. – Он пожал плечами. – Даже гораздо более изощренный в обмане человек, чем вы, подает множество внешних сигналов о своем внутреннем состоянии. Есть язык тела, и читать его не сложно. Вы не робкого десятка, но ходить одна по городу в темноте боитесь и совладать с собой не можете. В психиатрии это называется фобия.
Такое слово Вероника слышала впервые. Оно ее заинтересовало, а слова про язык тела смутили, что опять-таки было странно: после того как началась война и она стала сестрой милосердия, все связанное с телом приобрело для нее сугубо медицинский смысл, поэтому смущать не могло.
– А… вы успеете нанять фурманку? – скрывая неловкость, спросила она.
И снова вышло невпопад – по всему, что за сегодняшний вечер стало ей понятно о Сергее Васильевиче, едва ли может вызывать беспокойство, успеет ли он сделать то, что намерен сделать.
Он словно не заметил глупости ее вопроса. Да, манеры у него безупречные. Хотя он не военный, это заметно. Впрочем, что она знает о манерах? Что папа рассказывал, увещевая, что она не должна вести себя как крестьянка, да что внушала в гимназии классная дама, которую называли Фифой. И, конечно, что успела заметить в поведении Винцента – его манеры были именно безупречны даже в горячечном госпитальном аду.
– Мне на Немигу, – сказал Сергей Васильевич. – Так что пока нам по пути. Далеко вы живете?
– Уже пришла, – ответила Вероника. – Вот мой дом.
– Ваш?
Он оглядел двухэтажный дом, рядом с которым они остановились на Богадельной. Электрический фонарь над входной дверью освещал выщербленные пулями стены с облезлой штукатуркой. Но и при такой запущенности понятно было, что построен этот дом добротно и с хорошим вкусом.
– Конечно, не мой, – объяснила Вероника. – Это дом доктора Цейтлина. В первом этаже он пациентов принимает, во втором живет. А я у него комнату снимаю и столуюсь. И ассистирую на приеме.
– Странно, что вашего доктора не потеснили, – заметил Сергей Васильевич.
– Потеснили, – кивнула она. – Но после всё вернули. Лазарь Соломонович очень хороший доктор. Не только общей практики, но и по нервным заболеваниям. Знаете, на Коломенской улице больницу открыли? Там он тоже работает. И пациенты у него есть высокопоставленные.
– Чекисты? Да, у них работа нервная.
– Не знаю, чекисты или нет. Я об этом не расспрашиваю.
– Правильно делаете. Что ж, до завтра, мадемуазель.
Он пошел вниз по улице, к Немиге, но, сделав несколько шагов, обернулся и сказал:
– Оденьтесь завтра попроще.
– Селянкой? – деловито уточнила Вероника.
– Селянкой не стоит: взгляд вас выдает. Но и шляпку эту не надевайте. Женой мастерового, что-нибудь такое.
– А вы мастеровым оденетесь? – вспомнив его шикарный пиджак, иронически заметила она.
– Именно так.
– Вас речь выдает.
– Об этом не беспокойтесь.
Сергей Васильевич скрылся за поворотом улицы.
Вероника достала ключ, но дверь открылась прежде, чем она вставила его в скважину. На пороге стоял Яша.
– Где ты ходишь так поздно? – спросил он.
Сквозь волнение в его голосе пробивались едва различимые нотки ревности.
– По делам, Яша, – ответила она, входя в дом. – А ты почему не спишь?
– А как ты думаешь?
Не ответив, Вероника прошла к узкой деревянной лестнице, ведущей наверх. Яша поднялся на второй этаж вслед за нею.
– Ты, наверное, голодная, – сказал он, останавливаясь у двери в столовую. – Мама тебе ужин оставила в буфете. Холодная телятина и жареные грибы. Берёзовики. И яблочный компот.
Вероника хотела сказать, что совсем не голодна, но почему-то устыдилась. Да не почему-то, а из-за искренности Яшиного тона и столь же искреннего беспокойства Беллы Абрамовны о том, чтобы она не осталась голодной.
– Спасибо, – ответила она. – Ложись, Яша. Я к себе в комнату все возьму и там поем.
– А я тоже не ужинал. Хотел вместе с тобой…
– Что ж, давай вместе, – вздохнула Вероника.
И тут же подумала, что вздыхать следует не о том, что придется вести с Яшей ночной задушевный разговор, а о том, что разговор этот будет у них последним.
Она достала из буфета мисочки, накрытые белыми салфетками с вышивкой ришелье, разложила на две тарелки телятину и грибы, открыла склянку с тертым хреном. Белла Абрамовна готовила хрен со свекольным соком, получалось красиво. Вероника взяла его маленькой ложечкой и положила на ломтик телятины.
С тех пор как подписали Рижский договор и Минск отошел к Советской России, жизнь здесь копировала все российские порядки. Точно так же объявили нэп, сразу во множестве открылись частные кафе, рестораны и лавочки, в изобилии появились товары, доставляемые из деревень и контрабандой из Польши. Можно было считать, что жизнь наладилась. Но Вероника так не считала, потому и…
Потому ее жизнь необратимо изменится уже
