полку! Ну, конечно, ты ведь инженер-механик! Нужный человек на нужном месте – это ведь наш принцип, именно благодаря нему мы закончили войну с таким «блестящим» результатом! Я служил ординарцем в Поле при штабе командования военного порта. Так точно, простым ординарцем с нашивкой на рукаве – а что ты хочешь? Без образования, с четырнадцати лет на работе… Все, что я сегодня знаю, – а со мной ты можешь поговорить на любую тему: о Наполеоне, операх Вагнера, ботанике, знаменательных датах, Шопенгауэре, рококо – словом, о чем угодно – все эти знания я приобрел гораздо позднее и должен сказать, что они дались мне не легко, уж поверь…
Итак, во время войны я служил ординарцем в Поле. И в одной из комнат наверху стоял большой стол с планом порта. На этом плане были отмечены мины, и над каждой миной располагалась кнопка, при нажатии на которую срабатывал электрический контакт. А под потолком была установлена своего рода камера-обскура, которая отбрасывала на стол изображение порта, живую картинку: на ней было видно все, что происходит снаружи – работающие краны, прибывающие и отходящие корабли – причем все очень мелко, настолько мелко, что было четко видно, когда корабль оказывался над миной. Я не подходил к столу, я боялся. И всегда восхищался офицером – тем, что у него никогда не чесались руки, никогда не появлялось искушения нажать на кнопку и увидеть, как все взлетает на воздух: корабль, груз, капитан. Дьявольское изобретение, этот стол! Не нужно целиться, достаточно нажать на кнопку – и готово! – И однажды я-таки нажал на кнопку. Но не в Поле, нет. Гораздо позднее, в Будапеште. Впрочем, давай все по порядку.
После войны, как ты знаешь, я женился на дочери гофрата: девушка из первоклассной семьи, очень образованная – я мог часами слушать, как она обсуждает с доктором Келети самые разные проблемы – ренессанс, атавизм, коммунизм; я чувствовал себя полным ничтожеством, меня это очень задевало, и тогда жена мне сказала: тебе нужно по вечерам ходить на лекции, выбираться в оперу и драмтеатр. – Почему бы и нет? Итак, для начала в оперу, каждый вечер; затем драмы Шекспира и пьесы Мольнара, трио и камерная музыка Бетховена и, наконец, лекции в доме народного образования и в научно-просветительном клубе. Ты не поверишь, но я несколько лет подряд, в любую погоду работал над своим образованием, а жена только и твердила: нельзя останавливаться на полпути. Поверь, я сам почувствовал, что стал совсем другим человеком, я уже прекрасно ориентировался в большинстве предметов. И тогда я стал чаще оставаться дома, наслаждался заслуженным покоем, слушал и даже принимал участие в беседах. Как-то раз речь зашла об индийской философии – астральное тело, переселение душ, материализация – и я поинтересовался, что же это за штука такая, материализация; этот термин я услышал впервые. «Вот видишь, – сказала мне жена, – у тебя еще есть пробелы, тебе еще нужно учиться и учиться. Оккультизм тоже относится к образованию.» И следующим вечером она отправила меня в Офен, на одну виллу, дав вместо рекомендательного письма визитную карточку своего отца, гофрата, поскольку там собиралось самое изысканное общество – частный кружок, устраивавший оккультные сеансы.
Четырнадцать персон, в том числе два профессора, и еще медиум, пожилая дама. Не могу сказать, что хозяин дома принял нас на широкую ногу. Каждому по чашке чая – вот и все угощение. Да, верно, еще там играл граммофон. А потом началась программа.
Сперва так называемый «раппорт»[23]. Один из гостей, офицер, попросил медиума доставить письмо, которое он запер в ящике конторки у себя дома. Пожалуйста – и минуту спустя письмо лежало перед нами на столе. Не знаю, действительно ли это было письмо из ящика конторки; я не видел, как оно очутилось на столе – в комнате было довольно темно. Наверное, фокус? До этого я часто видел подобные трюки в варьете, но там они делаются с юмором и называются развлечением, а здесь они называли это образованием. Ну да ладно. Затем мы увидели, как предметы сами поднимаются в воздух – еще один фокус! И, наконец, пришла очередь духов.
Да, именно духов. Они появлялись по ту сторону занавеса, образуясь из некой массы, из экто… совершенно верно, эктоплазмы. Сперва Юлий Цезарь, с гладко выбритым лицом. Странно, я всегда представлял себе Юлия Цезаря усачом – ты тоже? А он оказался гладко выбритым. Что он сказал, я не знаю, так как говорил он на латыни – это что: выходит, латынь тоже относится к образованию? Ну, я понимаю, английский там, французский, румынский куда ни шло – иногда и он может пригодиться – но с кем, простите, я буду разговаривать на латыни? Один из профессоров пытался, но Юлий Цезарь его не понял. После него появилась какая-то женщина, которая танцевала. Не знаю, но, по-моему, я бы станцевал гораздо лучше. Впрочем, она почти тут же и исчезла – наверное, потому, что никто не выказал особого восторга. Внезапно один из гостей воскликнул: «Да это же моя тетя Роза, я узнал ее! Роза! Тетя Роза!» Ну и что особенного? У каждого человека есть своя тетя Роза. Что касается этой тети Розы, то она была высока, худощава и состояла все из той же эктоплазмы. Она говорила с ним об оставшемся после нее фарфоровом сервизе, который должен был достаться не ему, а его сестре. Он же, как следовало из ее слов, присвоил себе этот сервиз. Затем тетя Роза исчезла, зажегся свет, одна из дам принялась массажировать медиуму лицо, а хозяин дома подошел ко мне и сказал:
– Похоже, вы не очень-то поверили тому, что здесь увидели. Вы у нас впервые, и мне важно вас убедить.
Тут он меня назвал… постой, дай Бог памяти… ага, он назвал меня «сомневающимся» элементом.
– Итак, если вы по-прежнему сомневаетесь, – сказал он, – извольте сами назвать имя любого умершего, и, быть может, он явится. Условия сегодня благоприятны, как никогда.
– Любого? – переспросил я.
– Разумеется. Любого, кто был вам близок.
Вот тогда-то мне и пришла в голову эта мысль.
Сперва, правда, я подумал о своем покойном дядюшке Ене, но, знаешь ли, когда имеешь дело с родственниками… выяснять отношения в присутствии посторонних… дядюшка Ене еще при жизни не слишком-то нас жаловал, и я сказал себе: оставим мертвых в покое.
Вот тогда-то мне и пришло на ум это имя: доктор Келети – и с этого момента оно уже не выходило у меня из головы. Он
