Вскоре завалились шумные приятели с коробками и пакетами. Отвлекли от размышлений о том, что ж такое стряслось у преподавателя, и почему он вместо нормальных информативных объяснений непонятные послания засылает.
Тосю извлекли из ванной комнаты, обустроили в новенькой лежанке. Показали ей миски (Ника выделила место под них в кухне у окна). Между собой разделили прогулки с шерстяным безобразием. Утренние взял на себя Вал, ему было удобно до отъезда в репетиционный зал, дневные застолбила за собой хозяйка квартиры, а вечерние плавно отошли к Анюте.
Дневать-ночевать Тосечка «прописалась» у Ники, благо, на двери в комнату с птицами имелся замок-защелка. Превосходная идея сплавлять через день животину к соседу при рассмотрении оказалась так себе из-за жесткого графика репетиций у музыканта.
Потом они хрустели пиццей на тонюсеньком тесте, наслаждались крепким ароматным кофе, общались обо всем и ни о чем.
«Стас, во что же ты вляпался?» — снова и снова возвращались мысли Вероники к маловразумительному сообщению. И мысли эти изрядно портили вкус еды и напитка.
И почему-то вспоминалась не давнишняя история с бывшей студенткой, не слушки и даже не натянутые отношения куратора с «беретиком», а маленькая подсобка в студии Стаса, в коей обнаружился индивидуальный модуль полного погружения.
«Окей, я приеду к его студии, начну ломиться в дверь», — нахмурилась пуще прежнего Ника. — «Ключей у меня нет. Что дальше? Заявить его в розыск? Глупость. Нет, только ждать».
— Эй, ты чего куксишься? — чуть обиженным тоном вопросила Анюта. — Невкусно? Надо было взять с ананасами?
— Почему ананас — одно слово, а мы её — два? — Вероника с подозрением уставилась на сокурсницу. — А, Ана?
— Всегда она надо мной издевается, — стала жаловаться Потапова Валу с легким присвистом и шепелянием.
Совместный шоппинг со «звездой» явно пошел девушке на пользу. Испуганным сусликом в обществе музыканта Анечка уже не выглядела.
— Ананасам слова не давали, — беззлобно усмехнулась Ника. — По крайней мере, пока они зубы не отрастят.
Так, под возмущенные «фыр-фыр» от Потаповой, потявкивания из коридора (Тося во сне, видимо, с кем-то спорила) и приглушенные стенами песни волнистиков, пролетел остаток вечера. И под болтовню, конечно же.
Поклонница творчества «Мизантропии», услыхав про запись второго альбома, затребовала немедленно что-нибудь исполнить. И чхать ей было, что Вал не вокалист, что он не брал сегодня гитару. «Пожалуйста», — и взгляд с поволокой, с отблеском слезинок в уголках глаз.
— Не под запись, — сдался музыкант.
Побренчал ложкой о края чашки, сморщил нос. Стукнул легонько по поверхности столика. Встал, захватив ложечку, добрался до дубового стола, отбил пальцами некое подобие барабанной дроби. А потом под «аккомпанемент» из постукиваний по дереву и ударов ложечкой по вазе дутого стекла спел про «Самодельный мир».
Вероника почти весь текст пропустила мимо ушей, разрываясь в мыслях между Восхождением и мутным сообщением куратора. Но припев уловила, потому как он повторялся.
Материк из бетона,
Города из картона.
Громкость сбавь на два тона,
Распугаешь планктон мне.
Импровизированный мини-концерт по заявкам Ника сочла занятным («Ага, прикольно», — конец цитаты), зато Анюта пришла в совершенный восторг.
А на утро Ника скаталась в больницу, где ее завернули: больная в реанимации, к ней не пускают. Художница упросила медсестру передать старушке, что нашлась ее драгоценная Тося, она накормлена, умыта и в здравии. И записку с номером телефона оставила.
Решила: оно и к лучшему. Это впотьмах бабуля могла не опознать «хамку засратую», а при нормальном освещении фиг пойми, как на встречу среагирует.
Эту часть внезапного социального квеста можно было считать выполненной.
Недра горы Покоя встретили тишиной. И почти полностью серым списком персонажей в игре. Сама Хэйт, трактирщик Сорхо, квартет дублей наличествовали, да и только.
— Это ли не повод обойти владения? — слегка меланхолично высказала Хэйт в полутьму.
Кивнула сама себе: мысль дельная. Обход без спешки, суеты и лишних глаз мог дать более полную и четкую картину.
— Ш-р-р? — накануне ученица Бестий не стала отзывать питомицу, и та, заметив возвращение хозяйки, прилетела «поздороваться».
— Твои глаза не лишние, — с улыбкой сказала Хэйт, заодно протянула вкусняшку шепчущему ужасу. — Все восемь — нужные и полезные глазоньки. Но пока развлекайся. Мы сегодня никуда не спешим.
«И завтра тоже не спешим. И послезавтра»…
Кто-то мог бы покрутить пальцем у виска: девица сбрендила, с куском кода монологи разводит. Но таковых личностей вблизи (да и вдали) не наблюдалось, а если б и были — чхать на них бы Хэйт хотела.
Так уж вышло, что далеко со своим обходом девушка не ушла. Залипла у стены, которая раньше являлась «дверью» в скрытое хранилище. Больше никаких выемок в форме чаши на стене не имелось, еще и порода почему-то сменилась. Впрочем, на божественное вмешательство можно было списать и более существенные изменения.
Художница застыла у гладкой стены. Черный вулканический мрамор каким-то невероятным образом сходился в одной глади с белым. Чистота и нежность стыковались с непроглядной тьмой, местами даже вклинивались, будто…
— Ленты? — покатала на языке пришедшее в голову сравнение Хэйт. — М-м, не совсем.
В природе такого стыка двух пород существовать не могло. Белый и черный мрамор добываются в разных месторождениях, они отличаются по зернистости, по наличию примесей… Но то мир реальный, с его физикой, в виртуальности же иные законы. Один из них…
«Воображение…»
Словно кто-то щелкнул пальцами рядом с владелицей манора. Переходы, сплетения, тьма, свет…
— Шерри, нам нужно в город.
Инструменты резчика по камню — то, что должно было найтись если не в гильдии художников, то в гильдии строителей. Хэйт по итогу зашла и туда, и туда. Вернулась в манор с забитым инвентарем: стамески, напильники, спицы, терки, резцы и прочие полезные штуковины заняли кучу слотов. Также место занял сундук, который художница планировала установить неподалеку от места будущей работы, и в нем уже хранить инструментарий.
Скульптура не являлась ее профилем в обучении, но азы в училище давали. Некоторые навыки работы с камнем у нее имелись, фантастическое полотно ей предоставило вмешательство Балеона, а на воображение художница не жаловалась от рождения.
Найти в глади — форму, обнажить ее, высвободить из тисков породы, явить… пусть не миру, но тем немногим, кто сможет ее посетить.
Пойти немного дальше, объединить две формы, раз черное и белое уже сошлись так близко, что почти слились…
Хэйт переоценила свои способности. Да, она увидела четкую и ясную картину перед глазами, но навыков для воплощения ей явно не хватало. А любое грубое, неверное движение — и всё насмарку, посему каждое действие приходилось вымерять.
К моменту срабатывания таймера даже первый контур не был проработан. И отложить выход ей не позволила совесть. Там, вне мира черно-белых видений, ожидали пернатые и шерстяная (временная) питомцы.
— Мы в ответе за тех, кого приручили, — озвучила известнейшую цитату Антуана де Сент-Экзюпери. — Шерри, до завтра. Выход!
— Хаф-хаф!
— Чив-чиви, чиви-чиви-чи…
— Хаф-хаф!
«А в моей пещере было тихо и спокойно», — вздохнула Ника, покидая уютное ложе капсулы.
За предусмотрительно запертой дверью безостановочно тявкала собачатина, явно требуя прогулки. В комнате на два голоса (Зеленкин пел громче, но и Вив старалась) отвечали на вызов птицы. Они вообще любили звуки, всему и всем стараясь подпеть… перепеть… перекричать.
— Ну здравствуй, — Вероника вышла из комнаты, уперла руки в бока и уставилась на тявкалку. — Муза моя нежданная.
