стая воробьев, прыскают в стороны. Я ухитряюсь запрыгнуть в седло своего жеребца, гаркаю сорванным голосом, и тот послушно переходит в галоп. Я уже проезжаю ворота, когда из боковых дверей усадьбы, хозяйственных пристроек и даже из конюшни начинают выбегать люди с оружием в руках, некоторые из них тут же бросаются к нашим скакунам и начинают усаживаться в седла. Я жмусь к конской шее, стараясь представить из себя как можно меньшую мишень. Как-то раз я уже получил арбалетный болт в спину, и уж поверьте, впечатления от этого презента остались самые гадостные. Я все пришпориваю и пришпориваю жеребца, но сзади доносится нарастающий топот. В панике я оглядываюсь, уже ощущая, как ребра разрубает сверкающее лезвие вражеского меча, но с облегчением узнаю сьера Габриэля.
— Быстрей, — кричит гасконец, то и дело оглядываясь назад. — Шевелись!
Он добавляет что-то еще, судя по мимике, явно нецензурное, но встречный ветер подхватывает его слова и уносит в сторону. Где-то далеко за спиной я слышу постепенно слабеющие крики, ржание лошадей и отрывистые команды.
— Торопись, зверюга! — шепчу я на ухо коню. — Не то останешься без хозяина.
Жеребец протестующе ржет, но все-таки прибавляет ход. В полной темноте мы петляем по пустынным дорогам больше часа, прежде чем убеждаемся в том, что окончательно оторвались от погони. Когда кони начинают уставать, мы пускаем их шагом. Едем молча, часто оглядываясь и прислушиваясь, разговаривать нам не о чем. Я отчетливо понимаю, что это — конец нашей миссии, но сам завести разговор не решаюсь. Теперь, после смерти командира, когда нас осталось только двое, нам поневоле придется вернуться обратно во Францию.
«Что ж, — говорю я себе по старой привычке во всем находить светлые стороны. — По крайней мере, мне не пришлось убивать ее отца».
Но я и сам чувствую, что звучит это слабо и недостойно. Если уж быть до конца честным, то я ведь так и не решил, что должен буду сделать, удайся наш план спасти герцога Карла Орлеанского. Отказаться от задания, нарушить приказ второй раз подряд — для меня верная смерть. Понятно, что все мы под Богом ходим, но на кого я оставлю Жанну? А если я убью герцога, то девушка навсегда будет для меняя потеряна. Куда ни кинь, всюду клин.
Уже глубоко за полночь под прикрытием какой-то скалы мы разбили лагерь. Под утро гасконец растолкал меня, а сам повалился на охапку наломанных веток и тут же сладко засопел. Обхватив плечи руками, я прижался спиной к стволу какого-то дерева и сидел так, пока над горизонтом не поднялось заспанное светило. Я уже собирался разбудить сьера Габриэля, но тут солнечный луч воспламенил камень в его перстне. Пару секунд рубин ярко пылал, затем, словно спохватившись, потух, лишь в самой его глубине остались бродить отдельные искры. Драгоценный камень словно жил своей собственной жизнью, лишь притворяясь мертвым. С открытым ртом я пялился на рубин не меньше минуты, а затем звонко хлопнул себя па лбу.
— Ну, конечно! Это же так просто! — прошептал я и уже новыми глазами посмотрел на спящего спутника.
Я быстро оглянулся на коней, те, надежно привязанные, мирно дремали неподалеку. В седельных сумках моего жеребца не было никакого оружия, это я помнил совершенно точно. Может, стоит порыться в седельных сумках сьера Габриэля? Но если там и найдется кинжал, то он мне точно не поможет, а пистолетом гасконец не пользуется. К сожалению, мой меч так и остался валяться на полу холла, в возникшем после взрыва переполохе мне было не до него. При себе у меня имелась пара метательных ножей и два кинжала, а вот гасконец был вооружен куда основательнее. Каким-то образом ему удалось сберечь меч, и даже во сне сьер Габриэль крепко сжимал его рукоять. Глупо было надеяться на то, что мне удастся его обезоружить и связать, но попробовать стоило.
Не успел я сделать к гасконцу пары шагов, как тот проснулся.
— Доброе утро, — говорю я, растягивая губы в напряженной улыбке. — Пора вставать.
Я все время держусь настороже, опасаясь поворачиваться к сьеру Габриэлю спиной, и за скудным завтраком, улучив момент, пытаюсь схватить меч, лежащий рядом с ним, но чертов гасконец словно железными клещами стискивает мою руку. Стараясь дышать как можно осторожнее, я кошусь вниз, на лезвие кинжала, который сьер Габриэль приставил к моему горлу. Продержав меня в таком положении с минуту, он молча разжимает пальцы, а кинжал убирает обратно в ножны на поясе. Я аккуратно сажусь на место, бережно растирая онемевшее предплечье. Скорость, с которой может двигаться сьер Габриэль, впечатляет. Гасконец намного опаснее, чем кажется.
— В чем дело? — ледяным тоном спрашивает тот. — Отчего ты все утро косишься на меня, словно узнал, что я убил кого-то из твоих родных?
— Что означает узор на рубине твоего перстня? — отвечаю я вопросом на вопрос. — Роза поверх креста.
Сьер Габриэль, превосходный актер, небрежно понимает плечами.
— Что ж, раз ты что-то там себе вообразил, то я отвечу, — роняет он. — Так уж получилось, что я вышел из обедневшего рода, отец ничего не смог мне оставить, кроме имени и меча. А этот перстень — военная добыча, я снял его с трупа какого-то англичанина. Согласен, некрасиво выдавать его за фамильную драгоценность, но это же не преступление, верно? Еще вопросы есть?
— Есть, — говорю я. — Я все никак не мог понять, что же смутило меня в той сцене, когда ты вызвался прирезать захваченного дворянина, того, что вез письмо в усадьбу «Белый вол».
Я делаю паузу, и сьер Габриэль спрашивает чуть быстрее, чем это необходимо:
— Ну и что тебя смутило?
— У него был перстень точно с таким же рисунком!
— Совпадение! — отмахивается гасконец, его острые скулы покрылись румянцем, в глазах пляшут красные искры.
— Я думаю, ты отпустил пленника, вместо того чтобы убить. Он-то и предупредил Родерика Флаймса о нашем появлении. А потому я спрашиваю: что это за тайное общество, знак принадлежности к которому вы оба носите на перстне?
Лязгает выхваченный из ножен меч, я отпрыгиваю назад, туда, где гасконец не сможет меня достать первым же ударом. Криво ухмыльнувшись, сьер Габриэль вкладывает клинок в ножны, но руку оставляет на рукояти. Недоуменно ржут кони, почувствовав разлитое в воздухе напряжение.
— Расскажи о своем предательстве, — говорю я. — Не надо разглагольствовать о том, что именно заставило тебя изменить данной присяге. Это лирика, а меня интересуют только факты. На кого ты работаешь, в чем суть полученного задания?
Гасконец молчит, лаская пальцами рукоять клинка, а
