человека, если каждый дом забит людьми до отказа, если ночь, а все размещались, где кто сумел, устали до предела и никто ничего толком не знал. Лишь перед утром он случайно нашел Настю. Его счастье, что она еще не успела принять взвод. Он за рукав, упирающуюся, — как же уйти самовольно! — вывел ее из дома, и они пошагали обратно. Они шли до штаба армии целый день. Было слякотно, туманно, по сторонам высились уродливые с обрезанными кронами ветлы, тянулись унылые, однообразные до тошноты поселки: красные кирпичные стены, красная черепица, черные проемы окон. На серых унылых полях не на чем было задержаться взгляду. А за спиной грохотала артиллерийская глухая пальба. Такое ведь не забывается.
Настя беспокоилась: попадет за самовольный уход из дивизии. Правда, она еще не успела сдать направления, но все-таки… Иван утешал, как мог, хотя и сам тревожился.
Он обо всем откровенно доложил своему начальнику штаба, полагая, что тот подойдет не формально к решению их судьбы, а по-человечески. Тот, пытливо сверля их взглядом, спросил, серьезно ли это у них? Конечно! Иван готов был поклясться чем угодно, что это серьезно, навсегда. Тот пожевал губами, раздумывая, потом вызвал командира запасного полка к телефону, Иван знал его: высокий, седой как лунь полковник.
— Что же вы, — сказал он ему, — направили на передовую командира учебного взвода… — он назвал фамилию Насти. — Мужчин разве недостает?
Что отвечал полковник, Иван мог только догадываться, но зато слова начальника штаба запомнил хорошо:
— Мало ли что у вас ее затребовали. Надо же понимать обстановку: конец войны, а она — женщина. Впредь без моего распоряжения никуда из полка ее не направлять. Она не только за себя, но и за своих будущих детей отвоевала…
Иван не знал, доживет ли до конца войны, но был рад, что для его Насти ратная служба кончилась. Два дня она прожила у него, и он ходил хмельной от счастья. Ординарец отдела — щупленький солдат с перебитой рукой — где-то раздобыл сковородку и нажарил им картофеля с трофейной ветчиной. Это был их свадебный обед. Не было ни поздравлений, ни тостов, но этот день так и остался для него незабываемым. Тогда казалось невероятным, что он когда-нибудь оставит Настю по своей воле хотя бы на день. А вот оставляет на недели.
Иван усмехнулся: время, как вода голыши, сглаживает остроту чувств. Как приходит лето, нападает на него тоска по лесной тишине, по глотку ключевой воды, манят к себе голубые сопки. Кажется, без этого не жить. Змея, меняя кожу, забивается в камни, в тесноту, а какая нужда гонит его в глушь? Или это простая необходимость в душевной разрядке, в отдыхе? «Нет, тут что-то еще, — думает он. — Ведь неспроста уходили раньше люди в землепроходцы. Не ради наживы и новых земель только… Ерунда, — отмахнулся он. — Хорошо, что Настя, как это ни назови, понимает и хоть скрепя сердце, но отпускает».
Шорох дождя, как поток быстролетящих дней. Кажется, вот оно, прошлое — рядом, а его отделяют уже почти двадцать лет.
На миг ему представляется земля, будто с высоты полета на ТУ-114. Среди бурых массивов пахоты — жалкие островки леса. Пыльные вихри гуляют над полями, засухи чередуются с проливными дождями, влагообмен земли нарушен, капризы климата не поддаются прогнозам…
Но что-то в душе Ивана протестует против такого видения: нет, нет, нет! Так не должно быть, так не будет. Сейчас даже простые, не искушенные в науке люди видят и понимают, сколь гибельно для природы, а в конечном счете для человечества бездумное хозяйничанье, забвение обязанностей по восстановлению лесов, плодородия почвы, по защите водоемов от загрязнения. Народ все строже станет призывать к порядку хозяйственников, которые не желают считаться с интересами общества, всерьез возьмется за лесопосадки. Ведь лес — это устойчивый, ровный климат, чистая вода, это урожай на полях, это одежда, это здоровье человека, его радость, его счастье.
Разные мысли приходят в голову, когда тебя обнимает темная ночь, а шорох дождя гонит сон и тревожит душу.
Поиски женьшеня в дождливую погоду окончательно доконали Ивана: вся левая сторона лица у него распухла так сильно, что глаз не открывается, а каждый шаг отзывается в голове ударом молотка.
Он решил не ходить на поиски. Вместе с ним остался на таборе Павел Тимофеевич. Ему тоже что-то занедужилось.
Солнце заглянуло на опустевший табор, подсушило росу, пригрело палатку. За время поисков Иван отвык от его тепла, потому что в лесу между солнцем и землей всегда зеленая преграда из ветвей и листвы и внизу тень или, в лучшем случае, пляшущая игра солнечных пятен.
Иван вылез из накомарника, поправил раскатившиеся головешки в костре и, когда огонек потянулся, расправил рыжие лапки, подвесил котелок с водой: надо же и почаевать! К огоньку подсел Павел Тимофеевич, пожаловался на боли в груди: устал человек от ежедневных напряженных поисков, потянуло старика на отдых. С жалоб на недомогание разговор перекинулся на причины — конечно же, во всем виноваты фронтовые невзгоды, ранения, контузии. Если вдуматься, так диву даешься, сколько может вынести человек. Иван и сам пережил немало, прошел путь от рядового до офицера штаба крупного соединения, но, слушая Павла Тимофеевича, невольно проникся к нему уважением: вот уж кому досталось так досталось!
Пользуясь возникшим между ними доверием, Иван спросил:
— Павел Тимофеевич, как же так: вот вы говорили, какие раньше законы у корневщиков были. Выкопал корень — семена засей. А сами приносите семена. Зачем?
— Я не приношу, это они. Зачем, сам не пойму! — старик пожал плечами. — Говорят, нужны. Может, дома где высадят. А мне они ни к чему. О плантации раньше надо было думать, а сейчас разве дождешься, пока они вырастут…
— Но ведь так же нельзя.
— Разве я им указ? — он вдруг хитро посмотрел на Ивана: — Ты делай, как я. Пока те с корнем возятся, я все крупные зернышки повыскублю и в карман. А потом идешь и где только земелька помягче, получше, втыкаешь по одному-два. А ссориться из-за ерунды тоже не следоват. Тайга…
У Ивана еще свежи в памяти ночные раздумья.
— Эх, Павел Тимофеевич, за природу сейчас драться надо, в полный голос к совести людей взывать, а вы — «втихомолку зернышки повыскублю». Вспомните, как на фронте, — грудью на пулеметы…
— За то и по соплям получали, когда грудью, — с усмешкой сказал Павел Тимофеевич. — Вспомните и вы, где грудью-то перли? Там, где командир либо дурак, либо трус перед начальством. На него накричат, вот он и готов всех положить, лишь бы самому
