Читаем без скачивания Суринам - Олег Радзинский

Они закупили продукты и отправились вверх по реке. Они плыли по красной воде, день за днём, и ничего не менялось. Иногда — редко — им попадались индейские посёлки, где их никто не ждал. На третий день Кассовский снял пиджак. Ещё через день он снял рубашку и остался в таллескотне. В каждой кисти таллескотна было по одной синей нити, окрашенной специальной краской тхейлет. Краска была приготовлена из моллюска хилозон. Кассовский смотрел в мутную воду реки и думал, водятся ли там эти моллюски. У таллескотна был секретный карман, где он прятал зашитые туда деньги.

Иногда, по утрам, он не сразу мог вспомнить, что он хасид.

Кассовский не понимал, почему они плывут так долго. У него была карта, и по ней выходило, что они уже давно должны быть на месте. На шестой день он спросил Ллойда, и тот ответил, что завтра днём они будут в Иссано. Последние два дня они плыли по маленьким речкам и в двух местах должны были переносить лодку через пороги. Так быстрее, сказал Ллойд. Short-cut.

В тот вечер они остановились на ночлег у пустынного берега; впрочем, посёлков они не видели давно. Обычно Кассовский и Ллойд спали в лодке, а другой индеец, которому было по пути, спал на берегу. У него был гамак, и он спал в гамаке. Кассовский никогда не спал в гамаке. Он вообще никогда не видел гамаки до этой поездки: в Боро-Парк никто не спал в гамаках.

Они легли как всегда, лишь зашло солнце. Кассовский обдумывал цены, по которым он начнёт скупать камни в Иссано. Он надеялся управиться за неделю и вернуться в Джорджтаун. У него уже третий день была дизентерия, и он старался ничего не есть. Он думал, что дизентерия послана ему как наказание за то, что он не соблюдает кашрут. Он хотел помолиться, но было лень. Он решил, что снова начнёт молиться в Иссано. И заснул.

Он проснулся, потому что его куда-то несли. Сначала он думал, ему это снится, но потом Кассовский открыл глаза и осознал, что его несут с лодки на берег. Его несли Ллойд и другой индеец. Они положили Кассовского на землю. Вокруг была ночь.

— Куда мы? — спросил Кассовский.

Ллойд улыбнулся и ударил его коротким деревянным веслом по голове. Второго удара Кассовский не помнил. Внутри ночи наступила ещё одна ночь.

Он лежал на земле до утра, проваливаясь в счастливые сны, где вокруг был Радзин и родители, живые, словно никогда не было Лагеря № з. Других детей, его братьев и сестры, во снах не существовало; он был один, один ребёнок в семье. Он играл во дворе их дома на Коштенице, и их толстая кошка вдруг начала визгливо кричать, как никогда не кричат кошки. Так кричат только бабуины, и они кричали вокруг, возвращая его из неслучившегося детства в гайанские джунгли, потому что уже наступал свет, и утро, и надо жить.

— Когда я очнулся, было почти темно, — продолжал Кассовский. Алоизия принесла два серебряных кофейника со свежим горячим кофе и поставила их на стол. — Лодки не было. Мой пиджак, под которым я спал, тоже пропал. Сумку с вещами они забрали. Я ощупал голову; руки покрылись липким — кровь ещё сочилась, хотя уже и не кровь, а сукровица. Но кипа была на месте.

Кассовский улыбнулся Илье.

— Знаете, — сказал он, — было совершенно не больно. До этого меня никогда не били по голове, меня вообще никогда не били, но было совершенно не больно. Больно стало потом, когда я встал и попытался идти.

Кассовский помыл в реке лицо, руки и постирал кипу. В красной воде крови видно не было, но ниже по течению сразу появились пираньи. Кассовский знал про пираний: Ллойд ловил их на удочку по вечерам и рассказывал про них страшные истории. Пираньи были вкусные; было хорошо их есть и радоваться, что не наоборот.

Он нашёл свою Тору на берегу, раскрытую, переплётом вверх. Рядом, на ветке дерева, к которому вчера была привязана лодка, висели его тефиллин — два кожаных ремешка, прикреплённые к крошечным деревянным коробочкам с текстами Торы; евреи повязывают их на руку и вокруг лба, когда молятся. Бархатный чехол от тефиллин Ллойд забрал. Зато он оставил таллит — четырёхугольную накидку с кистями на углах, которую набрасывают на плечи во время утренней молитвы. Ллойд не взял ничего, что могло иметь отношение к чужим богам: он не хотел с ними ссориться.

Кассовский намотал на левую руку тефиллин, закрепил второй на лбу, накинул таллит, взял в руки Тору и попытался угадать, где восток. Он встал туда лицом и начал молиться, благодаря Бога за избавление от смерти и прося прощения. У него за спиной текла красная река, в которой пираньи ели его кровь, перед ним бессмысленно сплетались лианы, и с неба, через высокие кроны незнакомых ему деревьев, доходил свет раннего солнца тропиков. Кассовский решил, что его простили, и начал разматывать тефиллин.

И только тут он вспомнил про деньги. Таллескотн был на нём, но денег не было: Ллойд вырезал ножом кусок ткани, где они были зашиты.

Из одежды у него остались только брюки, чёрные, тяжёлые, непригодные для джунглей. Обувь тоже забрали, он должен был идти босиком. Он не знал куда.

— Я помнил — где-то читал, что если человек потерялся в лесу, надо держаться воды, — сказал Илье Кассовский. — Вода всегда выведет к жилью. Я только не знал, в какую сторону ближе.

Он пошёл против течения, держась берега красной реки. Он решил не снимать тефиллин — было некуда положить — и оставил их обвязанными вокруг левой руки и на лбу. Он шёл, босиком, с таллитом на плечах, держа в руке Тору. Кассовский был уверен, что продержится максимум до вечера, а потом его кто-нибудь съест.

Он продержался четыре дня, пока не вышел к посёлку. Он боялся рвать плоды, что находил в джунглях, потому что не знал, можно ли их есть. В реке было много рыбы — Ллойд ловил её каждый вечер, но у него не было блесны и крючков. Один раз он попробовал закинуть в реку таллит, как невод, но рыба не хотела заплывать внутрь странной тряпки с кистями. У берега можно было найти мелких крабиков, и Кассовский ложился на живот у воды и ждал, пока они перестанут его бояться. Потом он хватал их, сколько мог, и засовывал в рот вместе с илом и речным песком. Крабики скрипели на зубах, но если съесть несколько горстей, сосущее чувство голода пропадало.

Он старался не думать, что они не кошер. Он вообще не много думал в те дни.

Страх перед джунглями ушёл в первую ночь. Он не мог спать, обмотав голову таллитом, слушая звуки ночи. Он ждал, что его съедят. Он не знал, кто именно, но боялся. Потом он проснулся, и вокруг было почти светло. Вокруг были джунгли, и это было не странно. Надо было идти, и идти, и идти.

Он порезал босые ноги в первый же день о какие-то острые корни. Он никогда раньше не ходил босиком, даже дома. На второй день он понял, что так не дойдёт. Кассовский снял таллескотн, разорвал его надвое и обвязал вокруг ступней, как чехлы. Когда он шёл, кисточки таллескотна болтались у щиколоток.

Таллескотна хватило на два дня. Затем ткань изорвалась в клочья. К тому времени ему уже было всё равно: его лицо распухло от укусов москитов, он плохо видел и плохо ориентировался.

Он не сразу вставал по утрам и долго лежал под высокими деревьями, вспоминая, где он и зачем. Он пил воду, что собиралась на широких мохнатых листьях папоротников. Пить из реки он боялся.

В последний день он шёл мало, часто останавливаясь и засыпая на земле посреди дня. Внутри головы у него горело и гудело, как водопад. Он спал под дождём, больше не прячась от струй воды.

Однажды он видел узкую длинную лодку у другого берега, но не было сил кричать. Он потерял Тору и остался к этому равнодушен. Тефиллин, что был обмотан вокруг левой руки, тоже куда-то делся. Но второй, на голове, с чёрной деревянной коробочкой между глаз, всё ещё держался, и Кассовский иногда его трогал, чтобы проверить, там ли он.

Он больше не молился.

На четвёртый день он вышел к посёлку марунов. Он плохо видел лица людей, но понимал, что они не индейцы. Его окружили, о чём-то спрашивали на чужом языке, но он только повторял:

— Иссано, Иссано.

Потом двое мужчин взяли его на руки и понесли под навес. Его положили на циновку и дали пить. Затем пришёл маленький лысый старик; он посмотрел Кассовскому в лицо и что-то сказал. Кассовский его понял и сразу заснул.

Маруны лечили его много дней, он не знал сколько. Времени больше не было, он постоянно спал и во сне чувствовал, как ему натирают лицо чем-то горьким. Опухоль спала, жар уменьшился, и его начали кормить.

Старик приходил дважды в день, но Кассовский был не уверен, тот же ли это старик или их несколько. Он вообще больше ни в чём не был уверен.

Однажды ночью он проснулся и понял, что здоров. Он мог сам сидеть. Он смог встать и дойти до кустов, куда его носили мочиться. Он стоял у кустов и мочился. Рядом не спали какие-то дети. Кассовский слушал их голоса. Неба не было, лишь кроны деревьев над головой. Он дошёл до своей циновки. Что-то неудобно болталось и било по шее. Кассовский потрогал: это была деревянная коробочка тефиллин.