Читаем без скачивания Михаил Строгов - Жюль Верн

По знаку эмира к нему подвели Михаила Строгова.

— Блэнт, — сказал Жоливе, — разве вы хотите видеть все до конца?

— Нисколько, — отвечал тот.

— Ваши читатели, надеюсь, не пожалеют, если вы не опишете им подробности этой пытки?

— Вероятно, не больше, чем ваша кузина.

— Бедняга, — прибавил Жоливе, взглянув на Строгова. — Такой храбрый солдат заслуживал бы умереть на поле брани!

— Не можем ли мы как-нибудь спасти его?

— Никоим образом.

Журналисты вспомнили при этом, как великодушно поступил с ними Михаил Строгов. Они знали теперь, через какие испытания должен был пройти этот человек, и с горечью в сердце сознавали, что заступиться за него перед этими дикарями, не знающими жалости, они не могли.

Не желая оставаться безучастными свидетелями этой пытки, они вернулись в город и час спустя уже бегали по улицам Томска и рассуждали о том, как им присоединиться к русскому отряду.

Между тем Михаил Строгов продолжал стоять перед эмиром. На него он глядел гордо, на Ивана Огарева — презрительно. Смерть была близка, но на лице его не выражалось ни малейшего страха. Кругом стояла толпа любопытных, с нетерпением ожидавшая начала этого интересного для себя зрелища. Коль скоро любопытство их будет удовлетворено, вся эта дикая орда не замедлит погрузиться в пьянство.

Эмир подал знак.

Михаил Строгов, толкаемый солдатами, приблизился к нему еще ближе.

— Русский шпион, — начал эмир по-татарски, — ты пришел, чтобы за нами подсматривать. Так знай же, ты видишь теперь в последний раз, через минуту свет навсегда померкнет для твоих глаз!

Итак, его осудили не на смерть, а на ослепление. Потеря зрения, пожалуй, еще ужаснее потери жизни! Несчастный был осужден сделаться слепым. Но Михаил Строгов, услышав свой приговор, не смутился. Просить, умолять о помиловании этих лютых зверей было бы бесполезно и даже недостойно его. Он и не думал об этом. Он думал только о своей неудаче, о матери, о Наде, о том, что он их никогда уже больше не увидит! Но он старался скрыть в себе и это волнение. Чувство мести всецело охватило его. Он повернулся к Ивану Огареву.

— Иван, — произнес он угрожающим голосом, — Иван-изменник, мой последний взгляд, взгляд презрения будет направлен на тебя!

Огарев пожал плечами.

Но Михаил Строгов ошибся. Не на Ивана Огарева был устремлен его последний взор. Перед ним появилась Марфа Строгова.

— Моя мать! — воскликнул он. — Да-да! Тебе мой последний взгляд, а не тому негодяю! Стой так передо мной, чтобы я мог еще раз видеть твое дорогое, любимое лицо! Пусть глаза мои закроются, глядя на тебя!

Старуха молча приблизилась.

— Уберите прочь эту женщину! — крикнул Иван Огарев.

Двое солдат оттолкнули Марфу. Она отодвинулась немного и осталась стоять в нескольких шагах от своего сына.

Появился палач. На этот раз он опять держал в своей руке обнаженную саблю. Эту саблю, раскаленную добела, он только что вытащил из жаровни, где горели душистые уголья.

Михаил Строгов должен был быть ослеплен, по-татарскому обычаю, раскаленным железом. Михаил не сопротивлялся. Теперь для него, кроме его матери, ничего не существовало. Вся жизнь его заключалась в этом последнем взгляде!

Марфа с неестественно расширенными глазами, протянув к нему руки, смотрела на него. Раскаленное лезвие блеснуло перед глазами Михаила Строгова. Раздался крик, полный отчаяния. Старая Марфа без чувств упала на землю. Михаил Строгов был слеп.

Сделав нужные распоряжения, эмир и двор его удалились. На площади еще оставались Иван Огарев и факельщики. Неужели презренный негодяй хотел еще оскорбить свою жертву, неужели после палача он собирался нанести ему новый удар?

Иван Огарев медленно подошел к Михаилу. Тот почувствовал его приближение и обернулся. Огарев вынул из кармана царское письмо, развернул его и с гадкой улыбкой поднес его к самым глазам ослепшего царского курьера.

— Прочти-ка теперь, Михаил Строгов, прочти-ка и передай в Иркутск то, что прочел! Настоящий царский посол теперь не ты — а Иван Огарев!

Сказав это, изменник спрятал письмо у себя на груди и, не оборачиваясь, пошел вон с площади. За ним последовали и факельщики. Михаил Строгов остался один; в нескольких шагах от него без чувств, а быть может уж и без жизни, лежала его мать.

Вдали слышались крики, пение, шум ночной оргии.

Вдруг появилась Надя. Она подошла прямо к Михаилу и, молча, стала разрезать мечом веревки, которыми были связаны его руки.

Слепой не знал, кто был его освободитель.

— Брат, — позвала она его.

— Надя! — прошептал Михаил. — Надя!

— Идем, брат, — сказала она. — Мои глаза заменят тебе твое зрение. Я проведу тебя в Иркутск!

ГЛАВА VI. ДРУГ НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ

Через полчаса Надя и Михаил Строгов вышли из Томска.

В эту ночь, благодаря тому что татары, вследствие ночной оргии, бессознательно ослабили свой строгий надзор над пленными, многим из них удалось бежать.

Когда Надю перед началом представлений увели вместе со всеми с площади, она незаметно отделилась от отряда и вернулась назад как раз в ту минуту, когда солдаты подводили к эмиру Михаила Строгова. Там, смешавшись с толпой, она все видела. Ни единый крик не вырвался из ее груди, когда перед глазами ее спутника блеснуло раскаленное добела лезвие сабли. У нее хватило мужества остаться неподвижной и немой при этой сцене. Откровение свыше внушило ей охранять свою свободу, чтобы потом смочь довести сына Марфы Строговой до конца того дела, что он клялся исполнить. Только тогда, когда старая сибирячка упала без чувств на землю, только тогда, и то на одну минуту, ее сердце перестало биться. Одна мысль вернула ей всю энергию.

«Я буду собакой слепому! «После отъезда Ивана Огарева Надя спряталась в тень. Она ждала, чтобы народ разошелся с площади. Михаил Строгов, брошенный всеми, как какой-нибудь негодяй, которого бояться уж больше нечего, был один. Она видела, как он ощупью подполз к матери, наклонился над ней, поцеловал ее в голову, потом поднялся и ощупью же собрался бежать… Несколько минут спустя он и она рука с рукою сошли с утесистого холма и, идя все по берегу Томи, вышли наконец за город и благополучно добрались до большой дороги. Дорога в Иркутск была одна и шла все прямо на восток. Сбиться с пути не было никакой возможности. Надя шла быстро, ведя за собой слепого Михаила. Она боялась, чтобы на следующий день, проспавшись после шумной оргии, татарские разведчики не бросились бы снова в степь и не отрезали бы им всякое сообщение с русскими. Надо было спешить, чтобы прийти непременно раньше их в Красноярск, отстоявший от Томска на пятьсот верст (533 километра). Свернуть с большой дороги и идти лесом она не решалась. Это был риск, неизвестность, короче, сама смерть. Как могла Надя перенести усталость всей этой ночи с 16 на 17 августа? Как нашла она в себе столько физической силы, чтобы совершить этот длинный утомительный переход военнопленных? Как могли ее нежные ножки, истекавшие кровью от непосильной ходьбы, поддерживать ее до сих пор? Это было почти непостижимо. Но как бы то ни было, а на другой день, утром, двенадцать часов спустя после выхода из Томска Михаил Строгов и молодая девушка, пройдя более пятидесяти верст, пришли в село Семиловское. Михаил Строгов не произнес еще ни одного слова. Но Надя держала его за руку в эту ночь, а он держал в своей руке ручку своей спутницы, и, благодаря этой ручке, руководившей его только пожатием, он шел своей обычной, твердой походкой. Семиловское оказалось совершенно пустым. Обитатели его, испугавшись татар, бежали в Енисейскую область и забрали с собой все, что было ценного и мало-мальски годного к употреблению и что могло быть увезено на телегах. Между тем Надя чувствовала необходимость остановиться там, хоть на несколько часов. Им обоим нужны были и пища и отдых. Молодая девушка повела своего спутника на край села, где стоял небольшой пустой домик. Дверь была открыта. Они вошли. Посредине комнаты, около высокой русской печи, стояла старая, негодная скамейка. Они сели на нее. Надя пристально, в первый раз посмотрела на своего спутника. Если бы Михаил Строгов мог видеть ее, он прочел бы в ее прекрасных, печальных глазах и преданность, и любовь, бесконечную нежность к себе. Обожженные, покрасневшие веки слепого были полузакрыты, глаза сухи, белок слегка покороблен, зрачок неестественно расширен, раек казался более темным, чем раньше; ресницы и брови были частью спалены, но, в общем, по крайней мере с виду, взгляд молодого человека, серьезный и проницательный, совсем не изменился. Если он ничего больше не видел, если его слепота была полная, так это потому, что чувствительность сетчатой оболочки и зрительного нерва была совершенно уничтожена палящим жаром раскаленной стали.