А вечером Павел Петрович навестил митрополита. Тот, не веряще глядя на него — прошептал:
— То лжа, ваше величество! И начетничество безбожное! Мнится мне, се происки врага рода человеческого!
— Ты в кликушество то не ударяйся, — предостерег император. — это лишь малая часть. Дальше больше, да такого, что я в сомнениях. Нужна ли нам такая церковь⁈ Читай дальше! — И вышел.
Предстоящей церемонии венчания на царство Павел Петрович особо не занимался, не было, как в той истории — бесконечных репетиций и прогонов, в конец утомивших свиту. Да и придворных в этот раз, как таковых — было мало. Марию Федоровну короновать, как тогда — император не намеревался: «Хватит с неё того, что жена моя и мать наследников», — решил император: «да и церемоний особых разводить не след, как и опрометчивых указов и решений…»
В страстную пятницу, третьего апреля, навестили Успенский собор, в котором должно было проходить венчание на царство. Коротко уяснили церемонию, во время которой у митрополита Гавриила заметно дрожали руки, державшие императорскую корону Екатерины II. «Ты мне её ещё, блядь, во время коронации урони!» — Пригрозил ему Павел. И на этом репетицию сочли законченной. После ещё император шикнул на свиту, которая принялась рядиться, кому где стоять: «Вы бы лучше о делах государства так радели, место они не поделили! Дармоеды!»
А до пасхального воскресенья, на которое было назначена церемония — Павел Петрович дожал митрополита. Для начала пришли к общему соглашению о взаимодействии и поддержке. Да и куда было деваться Гавриилу, после как бы невзначай оброненной императором фразы: «Кто не с нами, тот против нас!» Да и банальное любопытство ело поедом — учебника прочитанного было мало, а больше у Павла Петровича с собой ничего из знаний о будущем не было, окромя Карнеги.
«По части хитрожопости наш митрополит фору даст этому британскому выкормышу», — решил по здравому размышлению император: «неча ему читать этакое, приедем в столицу — там в его распоряжении столько и такого будет, что как бы в монастырь не пришлось потом заключать…»
Обещать Гавриилу то, что он и так намеревался сделать для духовенства — было легко. Суля митрополиту узаконивание духовного сословия в гражданских правах, чинах и званиях — Павел ничуть не кривил душой, все эти проекты давно лежали у него в столе. Как и многое другое, что после чтения литературы потомков подверглось нещадной коррекции. Не возражал и против увеличения вдвое штатных окладов из казны для церкви, как и открытия новых семинарий и увеличение числа их учащихся. Взамен Павел требовал участия духовенства в ликвидации неграмотности, в первую очередь — в сельской местности. И открытии церковно-приходских школ, которые стали бы первой ступенькой для тех, кто пожелал продолжить образование дальше.
Гавриил, понимающий, что этим соглашением император отдает в руки церкви многое — с радостью заглотил наживку. А уж намеки на то, что западные окраины неминуемо будут приводиться к православию — стали бальзамом на душу. А Павел цинично подытожил: «Не зря предки так про церковь пишут…» Вслух же произнес: «Давить католичество будем, медленно, но неотвратимо! А с раскольниками нашими — мирись и возвращай в лоно церкви, какими угодно посулами! Нам ещё с масонами разбираться…»
На робкий вопрос Гавриила, что может всё таки запретить печатать этого богомерзкого Н. Л. П., который без прикрас и снисхождений позорит духовное сословие, Павел Петрович без сожаления ответил: «Тут уж нет, делами и поступками пусть церковь доказывает, что это напраслина. А пока смеется народ, значит в пушку рыло и есть над чем насмехаться!» В общем, в результате торгов русская православная церковь в очередной раз показала свое истинное лицо и безо всяких сомнений, пусть и с ужимками — легла под действующую власть.
Разобравшись с митрополитом и заручившись его поддержкой — император определился с назначением градоначальника Москвы. «Был Долгоруков военным губернатором, быть ему и сейчас. А там посмотрим, сможет справится с реформами и благоустройством — быть Юрию Владимировичу во главе города. По крайней мере с год продержится».
Вызванному Долгорукову объявил свое решение и крайне настоятельно посоветовал перед тем, как взять в руки бразды правления — съездить в столицу, ознакомиться с нововведениями в области городского хозяйства. Что было отдельным предметом гордости императора, понемногу Санкт-Петербург, пусть с виду и незаметно — преображался. Многое, из почерпнутого у потомков — хотелось воплотить Павлу Петровичу, обкатать в столице и в Москве, а затем наиболее удачные решения распространить на остальные города страны.
В день венчания на царство император испытал сильное волнение, на грани смятения. Долго молился, затем решившись — встал и стремительно вышел к терпеливо ожидавшей его семье: «Едем!»
Церемония коронации не была омрачена никакими происшествиями, не падали иконы, ничто не нарушило торжественное течение мероприятия. Разве что сопровождавшая проходившее в Успенском соборе действо канонада из пушек была так оглушительна, что немало окон горожан разбилось. Свита и сановники нацепили на лица подобающие моменту маски, а Павел Петрович, знающий из донесений ведомства Макарова о подлинных настроениях, царящих среди придворных — со злорадством потешался над лицемерием собравшихся. И только простой народ, казалось — искренне и беззаветно радовался воцарению нового императора.
«Что мне эти рыла придворные», — в разгар церемонии подумалось Павлу: «большую часть убери и через день на их место такие же образины набегут, желающие выслужиться и милостей поиметь. Дай мне сил, боже, народы российской империи приумножить и к благоденствию привести!»
После причащения император прочитал акт о престолонаследии, без изменений. Затем указ о трехдневной барщине, во время которого про себя думал: «Надеюсь и здесь будут саботировать и всячески уклоняться — тем лучше, будут смазкой для последующих реформ!» После, предупреждая взорваться ликованием собравшихся — зачитал манифест о даровании женщинам равных имущественных прав. И не дав придти в себя — добил указом о учреждении к рождеству конституции, по которой бремя власти государя будет перераспределенно между выборными мужами из всех сословий.
Ликование присутствующих вышло каким-то неубедительным, невооруженным глазом было видно, что за криками скрывается недоумение. А вышедшего из собора Павла Петровича с семьей — взяли в коробочку казаки и гатчинцы, отчего растерянность сановников явственно усилилась…
Глава 15
Южный Урал, апрель 1797 г.
«Бах, бах, бах!!!» — Со стороны свалки доносилась канонада, то солдаты осваивали новые ружья. Борис, выйдя из пилорамы перекурить — прислушался к доносящимся звукам и пожаловался: «Столько горбыля на мишени извели!» Курящие здесь мужики резонно заметили: «Там же один черт неликвид, на дрова. Отстреляются и привезут, чо ты жидишься, Боря?» Начальник лесопилки не стал спорить, выбил трубку и тоскливо вздохнув — пошел в кабинет. Писать пространный отчет по запросам государя-императора.
С этими докладными записками — озадачили всех, кто хоть как-то соображал в предмете. Причем на один и тот же вопрос — приходилось отписываться нескольким. На робкое замечание Бориса, что не вышло бы как с письмом дяди Федора в город из деревни — Захар отрезал: «Пишите свое мнение, ни на кого не оглядываясь. От нас не просят трактатов на тему как обустроить Россию, а интересует частное мнение, причем с разных ракурсов. Да оно и правильно, допусти одного Анисима в советчики — всё закончится красным террором, Егора — начнут строить национальное государство с уклоном в неоколониализм за счет окраин. Я уж про Серёгу молчу, вон он — спелся с армейской верхушкой, не завидую будущим захватчикам, кто рот разинет на страну…»
А Суворов, с вызванными из завода офицерами и солдатами — не мог нарадоваться тому, что сработали деревенские. И почти все привезенные запасы пороха — сжег на стрельбах, гоняя своих солдат и сам не чураясь пострелять. СВТ ветеринара, в виду ограниченности боекомплекта — спрятал подальше. В свободное от учений и маневров время — жадно выспрашивал потомков о том, до чего дошел гений русской военной мысли в их время. И облазил всё, от овощехранилищ до пилорамы.
