В какой-то момент мысли и эмоции человека из будущего слились воедино с мыслями и эмоциями человека этого времени. Словно совпали, наконец, все грани сложной головоломки. В этом пламени мысли и чувств — возникло, родилось новое, действительно единое, сознание.
Новиков покачнулся. Где-то на периферии зрения и сознания полыхнули отблески кровавого пламени. Осознание случившегося пришло сразу и воспринялось как ИСТИНА. Вооруженный знаниями, умениями и чувствами двух эпох, наполненный до краев священной яростью, он был ГОТОВ. Готов к тому — что в нас от самых далеких предков, тому — что выше любых позднейших норм морали, нравственности или международного права — готов защищать свой РОД — НАРОД — РОДИНУ.
Секундной заминки никто не заметил. Все были слишком увлечены своими переживаниями и впечатлениями. Машина подъехала к Красной площади.
Недавно разобрали трамвайные пути, и перекрыли площадь для движения транспорта. Их машину пропустили, после предъявления пропуска, до Исторического музея, но дальше только пешком.
К вечеру похолодало, но ветер стих. Мелкий снежок, неторопливо сыпавший из низких серых облаков, почти неслышно шелестел, ложась на плечи. Под ногами поскрипывало. Новиков полной грудью вдохнул свежий, морозный, чуть припахший печным дымком воздух. На серо-белом фоне облаков и снега с особой четкостью выделялись зубчатые стены Кремля и его башни, купол здания Верховного Совета с развевающимся красным флагом, купола Ивана Великого. Темной громадой, со смягченными выпавшим снегом, жесткими прямыми линиями, мавзолей. Неподвижно застывшие фигуры караула. Не сговариваясь, остановились и отдали честь. Вытянувшись по стойке смирно, плотно прижав пальцы к виску, они отдавали честь не только памяти великого человека, но овеществленному образу страны, Родины, для большинства советских людей неразрывно связанному с Кремлем, Красной площадью и Мавзолеем, Лобным местом и памятником Минину и Пожарскому. У Новикова было ощущение, что он стоит сейчас в самом сердце страны. Что стоит немного напрячься, прислушаться и ощутишь её пульс. Это было ни с чем несравнимое чувство единения с великой страной, со всем народом, с её историей. Этих чувств почти не было в будущем, которое было, но они будут — в том, которые настанет.
На следующий день было посещение Третьяковской галереи и Большой театр.
Не успел умыться, как в дверь постучали, посыльный доставил новую одежду. Новиков был поражен. Он никогда не был щеголем, ни место ни время этому не способствовали, но одеваться стремился аккуратно и того же требовал от бойцов, справедливо считая, что «бардак в одежде — бардак в голове». Шинель из тонкого, необычайно мягкого, серого с голубоватым отливом английского сукна. Такая же немыслимо красивая форма — однобортный френч с отложным воротником и накладными карманами, ослепительно белая рубашка, прямые брюки навыпуск. Каракулевая шапка и новая с ослепительно сверкавшим козырьком фуражка. Отдельно были упакованы хромовые сапоги, отливавшие черным как паюсная икра и ботинки. Все было удивительно по фигуре, как будто неоднократно подгонялось на многочисленных примерках.
— Вот это мастер!
Переодевшись во все это великолепие, затянувшись такими же новыми ремнями — почувствовал себя настоящим франтом. Невольно распрямлялись плечи, походка становилась легкая и пружинящая.
«Все-таки форма меняет человека! И почему там, в будущем, даже военнослужащие, вне службы старались ходить в гражданке? Откуда это взялось? Прям таки какой-то комплекс национальной неполноценности! Неужели и это нам навязали? «Выделяйся! Не будь как все! Будь сам собой!» — лозунги, буквально вдалбливавшиеся в голову, наверное, со времен печально известных «шестидесятников». И старались. Выделялись! Правда, в конце концов, превращались не в личностей, а в стадо. Это не парадокс — это грустная, железно обусловленная закономерность! Чем больше внимания внешнему отличию — тем меньше отличия внутреннего. Вместо совершенствования себя — погоня за имиджем. А в итоге? В итоге печально известное — «Быть не хуже других» и как прямое следствие — «Не выделяйся, будь как все». Всё, приплыли. Получили стадо обывателей. Ну и что в этом плохого — быть обывателем? Да собственно — ничего! Кроме самого главного, того, что делает человека — человеком, отсутствия стремления к познанию и совершенствованию. Это уже не «человек разумный», а человек потребляющий. А как легко управлять таким стадом!»
— Интересные мысли приходят вам в голову, товарищ Новиков, в процессе разглядывания своей особы в зеркале. Почему же вам это раньше в голову не приходило?
Новиков действительно стоял в это время у большого, в деревянной оправе, зеркала.
Надо признаться — увиденное ему нравилось. Молодой, стройный подтянутый, элегантный. Чуть выше среднего роста. Фигура, как было принято говорить потом, спортивная. Лицо — тоже ничего, хорошее лицо, правильное, ни в коем случае не звероподобное, но и без излишнего аристократизма или интеллигентности. Вообще, сейчас он впервые мог посмотреть на себя вот так — в полный рост, как бы со стороны. До этого как-то не представилось случая.
«Так, полюбовались на себя, дорогой товарищ и хватит. А то прям нарциссизм какой-то получается. Вы зачем к зеркалу-то подошли? Правильно! Посмотреть, как вам сшили новую форму. Вот делом и занимайтесь!»
Привычные руки, где надо одернули, где надо подтянули, где надо ослабили.
«Вот, теперь другое дело. Ещё походить немного, что бы обмялась и будет совсем хорошо».
Процесс самолюбования был прерван самым бесцеремонным образом — в дверь буквально ввалился капитан Захаров.
— Примерил? Молодец! Теперь бегом в парикмахерскую.
— Зачем?
— Вот чудак человек! Ты что, с исполосованной своей тупой бритвой физиономией собираешься в театр идти? Не спорь со старшим по званию. Исполнять! Об исполнении доложить.
Улыбнувшись во все свои тридцать два зуба, Захаров ушел.
Делать нечего. Приказ получен, надо выполнять.
В доме Красной армии была своя парикмахерская, но туда была небольшая очередь, и Новиков решил прогуляться, в глубине души прекрасно понимая, что просто хочется покрасоваться в новенькой форме.
Искомое оказалось совсем рядом. В небольшом помещении с большим окном стояло два кресла, был один пожилой мастер, и не было посетителей. Увидев входящего, мастер оживился. Удивленно смотревший на ряд пустующих стульев вдоль стены, Новиков только теперь сообразил, что был будний день, все на работе.
— Товарищ командир хочет постричься или мы будем работать с лицом?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
