Читаем без скачивания Мир хижинам, война дворцам - Юрий Смолич

— Меня также, — буркнул Грушевский. — Хотя, правду сказать, меньше, чем другие случаи. Шембек — поляк, а бесчинства творятся и на землях украинских владельцев, элиты нашей нации, на землях пана Терещенко, пана Ханенко, пана Григоренко, пана Скоропадского….

— Интересы польских землевладельцев на Украине также следует взять под защиту, — мягко заметил Шептицкий. — Польская нация вместе с нами борется за национальную независимость…

Грушевский неопределенно хмыкнул.

— Кроме того, — мечтательно добавил Шептицкий, — Бородянка — воспоминание моей юности. Поля, рощи, речушка, вальдшнепы, куропатки и… такие славные девчата были в Бородянке в те годы… Михаил Сергеевич! — впервые обратился он к Грушевскому, как принято в России, по имени-отчеству. — Сделайте одолжение! Нельзя ли одну сотню из вновь созданного полка имени гетмана Богдана Хмельницкого… послать на постой в Бородянку? Понимаете, присутствие вооруженной силы…

В это время дверь открылась и в кабинет вошли три офицера русской армии.

Из-за их спин выглядывали возмущенное лицо Софии Галечко и перепуганные лица обеих сановных святош.

— В чем дело? Что случилось? — воскликнул Грушевский, в гневе срываясь с места.

КИЕВСКИЕ КАШТАНЫ ЗАЦВЕТАЮТ КРАСНЫМ ЦВЕТОМ

Это было сверхъестественно, во всяком случае слишком неожиданно, но все-таки это было именно так: не испросив разрешения, даже не постучавшись, в кабинет вошли три офицера. Вошли прямо с улицы, не сняв фуражек, с шашками, прицепленными к портупеям.

На мгновение они приостановились у порога, осматриваясь, а затем четким строевым шагом направились через кабинет к столу. Один из офицеров — очевидно, старший — шел впереди; двое следовали за ним. Три пары шпор мягко и мелодично, приглушенные толстыми коврами, позвякивали при каждом шаге.

Шептицкий искоса, через плечо, смотрел им навстречу, равнодушно и слегка пренебрежительно.

Старший офицер остановился в трех шагах от кресла, в котором сидел Шептицкий; двое других тоже составили каблуки, сохраняя прежнюю дистанцию.

Грушевский ухватился руками за край стола, и лицо его наливалось кровью. Это черт знает что такое, беспрецедентная наглость! Ворваться в высокое учреждение, которое он возглавляет! Попирание гражданских прав! Он немедля свяжется с полковником Оберучевым, и пускай эти наглые мальчишки на него не пеняют! Им не миновать гауптвахты, а то и отправки на позиции! Где панна София? Пускай тотчас свяжется по телефону с командующим округом.

Старший офицер приложил пальцы к козырьку, отдавая воинскую честь Грушевскому.

— По приказу командующего военным округом полковника Оберучева, офицер для особо важных поручений штабс-капитан Боголепов-Южин! — отрекомендовался он.

Лихо оторвав руку от козырька, офицер четко повернулся направо, мелодично звякнув шпорами. Поворот был выполнен безукоризненно. Теперь штабс-капитан стоял лицом к Шептицкому.

— Ваше высокопреосвященство! Мне приказано немедленно доставить вас на вокзал.

Сказано это было совершенно корректно, однако холодность в голосе офицера приближалась к температуре вечной мерзлоты. Говорил штабс-капитан грассируя, как принято было в гвардейской среде. Обращаясь к Шептицкому, он держал руки по швам — будто по команде “смирно”, однако не по-солдатски натянуто, а по-офицерски непринужденно и немного сутулился — тоже в пшютовской манере гвардейского офицерства.

— Благодарю. Но вы явились рано, господин офицер: поезд на Жмеринку — Волочиск, которым я выезжаю в Черновцы, отходит в семь пятнадцать. — Шептицкий перевел взгляд на часы в углу. — Мы еще располагаем временем.

— Разрешите доложить, — щелкнул шпорами штабс-капитан. — Доставить вас, ваше высокопреосвященство, я должен не к поезду Жмеринка — Волочиск, который отправляется через пятьдесят минут, a к поезду Киев — Петроград, который отправляется через двадцать минут. Прошу вас поторопиться…

Он произносил не “прошу”, а “пгашю”.

— Вы ошибаетесь, господин офицер. Я еду не в Петроград, а из Петрограда.

— Вы ошибаетесь, владыка. Вы едете из Петрограда и снова в Петроград.

— Позвольте! — воскликнул Грушевский.

— Я не понимаю вас, господин офицер, — выпрямляясь в кресле, промолвил Шептицкий, — На каком основании?

Штабс-капитан не потрудился дослушать.

— На основании приказа. Поручик Драгомирецкий! — бросил он через плечо.

Один из двух младших офицеров развинченным движением зигзагообразно шагнул вперед, шаркнул подошвами по ковру и звякнул шпорами. Из кармана френча он достал длинную скомканную ленту с телеграфного аппарата “юза” и протянул штабс-капитану. При этом он слегка качнулся: он был явно нетрезв.

Штабс-капитан подал ленту Шептицкому:

— Пгашю…

— Извините, я оставил очки в чемодане. Однако должен вас информировать, что еду по специальному разрешению министра юстиции господина Керенского.

— Поручик Петров! — приказал штабс-капитан.

Вперед выступил второй офицер. Это был подтянутый юноша, глаза его смотрели сосредоточенно и строго.

Грушевский снова закипятился:

— Но, простите…святой отец у меня в гостях! — Он произнес это по-русски. — Вы врываетесь и разрешаете себе…

— По приказу полковника Оберучева, командующего Киевским военным округом, находящимся ныне на осадном положении, — бесстрастно дал справку Боголепов-Южин. Палец к козырьку он все же приложил. — Читайте, поручик.

Поручик Петров взял телеграмму и прочел ее. Телеграмма была подписана Керенским. В ответ на телеграфное сообщение полковника Оберучева о том, что митрополит Шептицкий сошел в Киеве с поезда и проследовал в помещение Центральной рады, министр приказывал: поскольку митрополит позволил себе нарушить правила переезда, то разрешение на переезд отменяется. С этой минуты глава греко-католической церкви в Галиции снова возвращается в статус заложника и должен быть с первым же поездом отряжен в Петроград с соблюдением всех, соответствующих его высокому сану, знаков уважения.

— Пгашю, ваше высокопреосвященство, — повторил штабс-капитан Боголепов-Южин, жестом приглашая митрополита к двери. — До отправления поезда осталось пятнадцать минут.

— Это черт знает что такое! — снова завопил Грушевский, позабыв, что упоминать дьявола в присутствии духовного лица не годится. — Я сейчас выясню все у полковника Оберучева! Сидите, владыко, пускай поезд отправляется! Панна София! — крикнул он. — Соедините меня с командующим округом!

Но раньше чем панна Галечко успела подбежать к аппарату, штабс-капитан, опередив ее, изо всех сил завертел ручку.

— Алло! Центральная? Из штаба Оберучева. Барышня! Немедленно соедините меня с начальником станции Киев-пассажирский. Говорит Боголепов-Южин. Поезд на Петроград задержать до моего прибытия. Сейчас буду!

Он дал отбой и, мило улыбнувшись и галантно звякнув шпорами, передал трубку очаровательной секретарше.

— Советую, ваше высокопреосвященство, все же не мешкать… Поезд я вынужден задержать по вашей вине, а виновный в задержке поезда в прифронтовой полосе по законам военного времени отвечает перед военно-полевым судом…

Шептицкий поднялся. Монахини смотрели на него: княгиня Гагарина — с ужасом, княжна Долгорукова — смиренно. Они уже были рядом с митрополитом, готовые поддержать его, лишь только он сделает шаг. Спокойно, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, Шептицкий произнес по-русски:

— Это — насилие. Отвечать за него будут министр Керенский, полковник Оберучев и вы, штабс-капитан… э-э-э?

— Боголепов-Южин, — подсказал штабс-капитан с учтивой усмешкой, которая должна была означать, что он прекрасно понимает умысел митрополита, сделавшего вид, будто забыл его фамилию.

Шептицкий взглянул на княгиню Гагарину. Та мгновенно выхватила из глубокого кармана грубого подрясника элегантный, в оправе из слоновой кости блокнот и тонким серебряным карандашиком сделала запись.

Затем, с той же грустной улыбкой, приличествующей смиренному пастырю, Шептицкий обратился к Грушевскому по-украински:

— Как видите… уважаемый профессор: продолжаю оставаться узником! — И добавил по-русски: — Свобода, провозглашенная русской революцией, не является еще свободой для сынов украинский нации даже в нашей столице, престольном Киеве. — Затем снова по-украински: — До свидания, дорогой друг, я телеграфирую вам о своем прибытии в Петроград и о дне моего повторного выезда в Черновцы. Слава Йсу! Благословен бог!

Он протянул руки, и святоши сразу же подхватили его под локти.

Поручики сделали “на месте кругом” и двинулись следом. Штабс-капитан пошел сзади, лениво передвигаясь по пушистым коврам, и шаги его рождали тот самый “малиновый звон”, ради которого гвардейцы заказывают себе шпоры из чистого серебра.