— Объяснить-то как раз будет можно, — возразил Хуренсон. — соврать будет нельзя.
— Вы хотите сказать, что каждый загулявший супруг, каждый напроказивший школьник, каждый бизнесмен…
— Совершенно верно.
— Но это же хаос, — прошептал Филипсо. — Развалятся сами устои нашего общества.
— Понимаете ли вы, Филипсо, что вы сейчас сказали? — добродушно рассмеялся Хуренсон. — Что ваше общество держится на лжи и полуправде и что, лишившись этой опоры, оно развалится. Вы правы. Возьмем, к примеру, ваш Храм Космоса. Что, по-вашему, произойдет, когда ваша паства узнает всю правду о своем пастыре и том, что у него на уме.
— И этим вы меня пытаетесь соблазнить?! В ответ Хуренсон торжественно обратился к нему, в первый раз назвав его по имени:
— Да, Джо, и от всего сердца. Ты прав, что наступит хаос, но в вашем обществе он все равно неизбежен. Многие величественные сооружения падут, но на их развалинах не окажется желающих поживиться на чужой беде. Никто не захочет воспользоваться своим преимуществом.
— Уж я — то знаю человеческую натуру, — обиженным тоном отозвался Филипсо. — И я не желаю, чтобы разные проходимцы наживались на моем падении. Особенно, когда у них самих ломаного гроша за душой нет.
— Тогда ты плохо знаешь людей, Джо, — печально покачал головой Хуренсон. — Просто тебе никогда не доводилось заглядывать в сокровенные тайники человеческой души, где нет места страху и где живет стремление понять и быть понятым.
— А вам?
— Доводилось. Я видел это во всех людях. Я и сейчас это вижу. Мой взгляд проникает в глубины, не доступные вашему зрению. Помоги мне, Джо, и ты тоже это увидишь.
— А сам я при этом лишусь всего, чего я с таким трудом добился?
— Что стоит эта потеря по сравнению с тем, что ты выиграешь? И не только для себя, но для всего человечества. Или, если так будет понятнее, посмотри на дело с другого конца. С того момента как ты откажешься мне помочь, каждый человек, убитый на войне, каждый умерший от болезни, каждая минута мучений больного раком — все это будет на твоей совести. Подумай об этом, Джо. Прошу тебя, подумай!
Филипсо медленно поднял глаза от своих стиснутых рук и посмотрел на взволнованное сосредоточенное лицо Хуренсона. Затем он поднял глаза еще выше и посмотрел сквозь купол в ночное небо.
— Простите, — вдруг сказал он, показывая рукой, — но ваш корабль снова виден.
— Черт меня побери, — выругался Хуренсон, — я так сосредоточился на разговоре с тобой, что перестал следить за генератором невидимости, и у него перегорел омикрон. Мне понадобится несколько минут, чтобы починить его. Я еще вернусь.
С этими словами он исчез. Он не сдвинулся с места. Его просто не стало.
Двигаясь словно во сне, Джозеф Филипсо пересек круглую комнату и, прижавшись к плексигласовому куполу, посмотрел на сверкающий корабль. Его очертания были красивы и пропорциональны, а поверхность переливалась чешуйками, как крыло бабочки. Он слегка фосфоресцировал, ярко вспыхивая в оранжевом блеске луча прожектора, и постепенно угасал, когда луч уходил в сторону.
Филипсо посмотрел мимо корабля на звезды, в затем умственным взором увидел звезды, видимые с этих звезд, а за ними еще звезды и целые галактики, которые так далеки, что сами кажутся крохотными звездочками. Затем он посмотрел вниз, на шоссе, огибавшее Храм, и дальше вниз по крутому склону, где на дне долины еле заметно мерцали огоньки жилищ.
— Даже все эти Небеса не смогут сделать так, чтобы мне поверили, если я скажу правду, — подумал он. — Что бы я ни сказал, моим словам не будет веры. Я не гожусь для такого дела, и в том, что не гожусь, виноват только я один. А ведь это всего лишь правда. У меня с правдой одинаковая полярность, и она отталкивается от меня — таков закон природы. Я преуспел без помощи правды, и мне это ничего не стоило, кроме потери способности говорить правду.
Что если попытаться. Как это он сказал? “Сокровенные тайники человеческой души, где нет места страху и где живет желание понять и быть понятым”. О ком это он говорил? Разве я знаю таких людей? “Здравствуйте”, — говорим мы при встрече людям, здоровье которых нам совершенно безразлично. “Как поживаете?” — спрашиваем мы, и не слушаем ответа. “Спасибо”, — говорим мы, а это значит “спаси вас бог”, но часто ли это пожелание бывает искренним? Мы лжем и лицемерим на каждом шагу, и сразу же забываем об этом, и ни капельки не чувствуем себя виновными.
Неужели он вправду читает в тайниках моей души?.. При таком остром зрении можно увидать паутинку за сотню ярдов.
— Если я им не помогу, — вспоминал Филипсо, — то они ничего не предпримут. Они просто уберутся восвояси… и предоставят нас нашей участи (с какой иронией это было сказано).
— Но ведь я никогда не лгал! — простонал он вдруг громким плачущим голосом. — Я не хотел лгать! Как вы не понимаете, меня спрашивали, а я только отвечал да или нет в зависимости от того, чего от меня хотели. А потом я пытался объяснить, почему я сказал да или нет, но ведь это еще не ложь!
Никто не ответил ему. Он почувствовал себя очень одиноким. “Я могу попробовать, — подумал он… и затем тоскливо: — Разве я смогу?”
Зазвонил телефон. Филипсо смотрел на него отсутствующим взглядом, пока тот не прозвонил вторично. Тогда подошел к столу и снял трубку.
— Филипсо слушает.
— Ладно, трюкач, — проговорили в трубку, — твоя взяла! И как это только тебе сходит с рук?
— Кто это говорит? Пенфильд?
Пенфильд после их первой встречи тоже пошел в гору. В качестве главного редактора местной сети газет, он, разумеется, давно уже отрекся от Филипсо.
— Он самый, — раздался в трубке насмешливый голос. — Тот самый Пенфильд, который как-то поклялся, что его газета никогда больше ни строчки не напечатает про весь этот твой космический бред.
— Так что же вам надо, Пенфильд?
— Я же сказал, твоя взяла. Нравится мне это или нет, но ты вновь стал сенсацией. Нам звонят со всего округа. Тысячи людей смотрят в бинокли и подзорные трубы на твою летающую тарелочку. Телевизионная установка мчится через перевал, чтобы показать ее миллионам телезрителей. Мы уже получили четыре запроса от Национального центра по наблюдению за космическим пространством. С ближайшей военной базы в воздух поднято звено реактивных истребителей. Не знаю, как уж тебе это удалось, но раз ты попал в новости, так выкладывай, что у тебя заготовлено.
Филипсо оглянулся через плечо на корабль. Вот он ярко вспыхнул в оранжевом луче прожектора, погас, еще раз вспыхнул, а из телефонной трубки раздавалось призывное блеянье. Прожектор вернулся еще раз, и… Ничего. Корабль исчез.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
