Медленно прополз час, другой. Туман почти совсем рассеялся; порой его пелену совсем относило в степь. В прорехе быстролетных низких туч льдистым блеском вспыхивали звезды. Местами там, где на поверхность выступала соль, земля «потела» и под ногами чавкала грязь. То на сапоги огромными комьями налипала глина, то все скользили и падали на льду. Володя Анастасиади снова и снова поднимал с земли Нонну. Падал сам. Владимиров взмок, поддерживая и ставя на ноги радистку Зою, а к утру, когда девушка совсем обессилела, ему пришлось нести еще ее сумку с радиобатареями. На ходу он стал пить воду из фляжки.
– Передать по колонне, – сказал командир, – воду пить только с моего разрешения! Снег есть только самый чистый и понемногу!
Черняховский шел все тем же широким шагом. Всем было ясно: если рассвет застанет их между двух огней – между двумя гитлеровскими гарнизонами, – немцы перестреляют их в открытой степи, как куропаток. А нестерпимая усталость подавляла все, даже сознание смертельной опасности, даже инстинкт самосохранения. Они шли за командиром, шатаясь и падая, и непреодолимая апатия расслабляла волю, сковывала ум и тело. Только бы лечь и уснуть, лечь и уснуть… Не хватало сил перевесить винтовку с одного плеча на другое, переставлять сбитые в кровь ноги в промокших и заледеневших сапогах. Не было сил нести непомерно тяжелый мешок за спиной. Но опять раздавался грозный голос командира, ненавистный в ту минуту и спасительный.
Ему, командиру, было труднее всего. Сильнее дикой усталости и боли от незаживающей раны было в нем чувство ответственности за выполнение задания, за жизнь вверенных ему парней и девчат. Удастся ли перейти дорогу? Не сбилась ли группа с пути? Вон опять упала Шарыгина, если не сможет встать, на руках далеко не унесешь – это погубит группу, нельзя и оставить гитлеровцам.
– А ну, орелики! – то и дело хрипел Максимыч. – Мы ведь на запад, на запад идем!
Опять соленая роса на солончаке. Похоже на снег, а это белая корка соли. Опять гололед. Опять падает Нонна. За ней Валя. А вдруг кто-нибудь ногу подвернет?..
Володя Солдатов шел сзади и все насвистывал или даже тихонько, еле слышно напевал: «Синенький, скромный платочек…»
Шел седьмой час пути, когда Черняховский остановил группу на привал – почти все снопами упали на землю. Командир подозвал к себе Солдатова. Вместе с Солдатовым к командиру подошел Ваня Клепов.
– Сядем. Посмотрим карту. Солдатов – фонарь! Клепов! Прикрой-ка свет. Вот Богоцехуровский улус – калмыцкий район. Мы прошли около тридцати пяти километров и находимся, по моим расчетам, вот здесь, около этой группы худуков – степных колодцев, их калмыки вырыли. Твоя задача – как можно скорее найти эти худуки. Чтобы мы могли точно сориентироваться по карте. Это крайне важно для успешного перехода дороги! Иди вот в этом направлении! К худукам близко не подходи – могут быть мины. Возьмешь с собой Анастасиади! Вернетесь по своим следам. А ну, одна нога здесь – другая там!
– Я возьму с собой Ваню Клепова, – сказал Солдатов.
– Возьмешь с собой Анастасиади! – отрезал Черняховский.
Командир хотел, чтобы все новички поочередно приобщились к разведывательному опыту Солдатова.
Проводив взглядом дозорных, командир встал и негромко произнес:
– Кулькин, Лунгор, Киселев, Васильев! Занять круговую оборону! На расстоянии видимости. Кулькин – на север, Лунгор – на запад, Киселев – на юг, Васильев – на восток. Остальным – отдыхать десять минут. Можно выпить два-три глотка воды. Кто до ветру – хлопцы направо, прочие налево! Брось ржать, Кулькин! Марш на пост!
Многие уже не слышали командира – они уснули, как только повалились в изнеможении на мерзлую землю. Только Нонна усилием воли не давала уснуть усталому мозгу – она ждала Володю Анастасиади. Через десять минут дозорные не вернулись, но Черняховский все равно стал тормошить и будить всех:
– Вставай, комиссар! Буди этих туристов! Печенкина, проснись! Всем встать и пройтись. Пальцами ног шевелите! Кто обморозится – тому крышка. Вставай, Заикина! А ты, Владимиров, особого приглашения ждешь? Шарыгина, приказываю встать! Водки глотни! Только немного – водка все тепло из тебя на морозе вы дует!..
Все чаще и тревожнее поглядывал командир на восток, туда, где за калмыцкой степью, за широкой Волгой занималась утренняя заря. Уже пять утра! Пока еще виднелся только бледный мазок над горизонтом, но шли Цикуты, прошло еще десять, пятнадцать минут, дозорные все не возвращались, и мазок на восточном горизонте светлел, рос вширь и ввысь, и командир вдруг разглядел, увидел, что у комиссара изо рта с каждым выдохом густо валит пар, промокшая от пота ватная куртка тоже клубится паром. Да, светало!..
– Всем сесть, – хрипло выговорил Черняховский. – Перемотать портянки. Заикиной осмотреть всем ноги.
– Идут! Идут! – воскликнула вдруг Нонна. – Солдатов идет, товарищ командир!
Пряча волнение и радость, Черняховский прочистил горло и резко сказал:
– Не ори на всю степь, сорока!
Солдатов устало подошел к командиру и виновато проговорил:
– Не нашли, нет этих проклятых худуков! На севере слышали стрельбу из немецких винтовок и автоматов. Значит, там этот… как его… Цаган-Усун-Худук. В трех километрах. А дорога совсем рядом – вон там торчат телеграфные столбы.
Дорогу группа переходила в том же порядке, что и пешую тропу, где чуть не столкнулись носом к носу с немцами. Солдатов разведал участок между двумя немецкими дзотами, Черняховский выставил в кювете по два автоматчика в боковое охранение – они не спускали глаз с дзотов, похожих в туманной мгле на невысокие курганы. Все ползли. Подползли к краю дороги, а там встали и, тревожно вдыхая слабый запах этилированного бензина, пригнувшись, ступая боком, быстро пересекли широкую, изрытую, изъезженную танками и автомашинами грунтовую дорогу с глубокой колеей. Вновь, впервые после госпиталя, увидел Черняховский такой знакомый и ненавистный след, отштампованный покрышками семитонных «бюссингов» с их характерным рисунком. Эту фашистскую печать на советской земле видел он на дорогах Белоруссии и Орловщины, под Харьковом и у брода через взбаламученный Дон.
– Ну, разреши, Леня! Я мигом. Может, танк или самоходка подорвется. Или машина с эсэсовцами!
– Дорогу не трогать! Заминируй тремя противопехотками наш след!
Да, кабы не степь, а лес!.. В степи группа идет, оставляя, как караван верблюдов, ясный след!
Когда группа отошла с километр от дороги, замыкающий Степа Васильев передал в голову колонны:
– Машины!
Черняховский оглянулся – теперь и он услышал завывания моторов, увидел световые конусы, отбрасываемые автомобильными фарами.
Опять пронесло!
И вдруг вспышка и грохот взрыва! Колонна стала. Кругом полетели разноцветные ракеты, послышалась автоматно-винтовочная стрельба. По степи засвистели пули. Черняховский подполз к Солдатову, ухватил его за ворот так, что пуговицы полетели.
– Твоя, герой, работа?!
– Полегче! Не бойся: фрицы подумают, это наши фронтовички сработали!..
– Молчать… твою!..
Солдатов отполз, тихо насвистывая.
Еще целых два часа после того, как погасли позади ракеты и стихла стрельба, вел, тянул, гнал вперед группу Черняховский. Солончаки теперь на границе Богоцехуровского и Икипохуровского улусов попадались обширные и частые. Соляной раствор просачивался в раскисшие сапоги и огнем обжигал натруженные, окровавленные ноги. Последние пять километров Анастасиади почти нес на себе Нонну, повесил за спину ее карабин. Когда он сам вконец выдохся, на помощь к нему, ворча и ругаясь, пришел Коля Кулькин. Степа Киселев взял у радистки сумку и тащил на себе теперь около сорока килограммов. Паша Васильев поддерживал Валю, силком вырвав у нее санитарную сумку, но скоро сам стал падать, и его сменил комиссар. Валя спотыкалась на каждом шагу. Перед глазами у нее плыл красный туман, а в ушах грохотало так, как грохочет Каспий в самый сильный шторм.
– Вперед! Орёлики! – звал Максимыч.
На рассвете над ними проплыла свинцово-синяя снеговая туча. Она припорошила снежком след группы в степи. Это безмерно радовало комиссара. Но прошла туча, и очистилось небо, и на востоке запылала великолепная, но совсем не желанная заря. С тоской глядел он на серые, изнуренные лица товарищей, на почерневшее лицо командира. И с еще большей тоской – на редкую, низкую и чахлую поросль солянки и тамариска на солончаках.
Ваня Клепов подошел к командиру и доложил:
– Худук – двадцать метров слева!
Черняховский сразу же достал карту из полевой сумки, теперь он сможет сориентироваться – в этом районе на карте помечены всего два худука!
– Вперед! Шире шаг! Ух, дохлые мухи!
– Еще немного, – сказал, тяжело дыша, комиссар, – и солонцы кончатся…
