Читаем без скачивания Рандеву и другие рассказы (сборник) - Дафна Дюморье

Это была последняя капля.

Пресвятая Дева

Было знойно и душно – в такую жару не чувствуешь ни воздуха, ни жизни. Деревья стояли унылые и неподвижные, пожухлые листья обесцветила летняя пыль. От канав пахло сухим папоротником и спекшейся грязью, поля порыжели. Казалось, деревня спит – нигде никакого движения. Да и то сказать, деревня – несколько нелепых, кособоких домиков на холме, сбившихся вместе, словно из страха пропасть поодиночке, с побеленными стенами без окон, с маленькими садиками, утопающими в оранжевых цветах.

Но еще бо́льшая тишина стояла в полях с неопрятными снопами блеклой пшеницы, которые оставил после себя какой-то нерадивый работник. Даже легкий ветерок не колыхал вереск на холмах, одиноких голых холмах, где всего обитателей – рой пчел да пяток ящериц. А внизу под холмами раскинулось море, похожее на уходящий в бесконечную даль, в вечность, ледяной наст, на серебряную рифленую фольгу под солнцем.

С верхушки холмов в сторону домиков вилась никуда не ведущая, узкая, грязная дорожка. Сперва могло показаться, что это одна из тех неуверенных, странно петляющих сельских дорожек, которые словно бы исследуют местность и заканчиваются в какой-нибудь богом забытой деревне или на никому не ведомой отмели, но эта переходила в еле различимую тропку, терявшуюся в высоких камышах. Там, укрывшись в теньке, Мари стирала в пруду белье.

Вода, побелевшая от жидкого мыла, напоминала пролитое на стол молоко. Со скользких камней безжизненно свисала мокрая одежда. Несмотря на жару, Мари терла изо всех сил. Ее черные волосы были завязаны узлом на затылке, она то и дело нетерпеливым жестом смахивала со лба ручейки пота.

У нее было тонкое детское личико, не особенно красивое и какое-то жалкое; хотя Мари уже исполнилось двадцать три, на вид ей можно было дать лет семнадцать. Под глазами от вечной усталости пролегли морщинки, неухоженная кожа на руках огрубела. Мари была типичной бретонской крестьянкой, работящей и замкнутой, красота которой заключалась лишь в ее юности, но в этих краях юность проходит быстро. Горюя, бретонские женщины не выдают своих чувств, они скорее умрут, чем позволят кому-то увидеть их слезы. Так и у Мари никто не заметил бы следов той боли, что таилась в сердце.

Она думала о Жане, своем муже. Для этого человека она жила; больше в ее жизни ничего не было. Мари принадлежала к тем женщинам, которые любят один раз, а полюбив, отдают себя всю без остатка. Она принадлежала ему душой и телом; у нее не было никаких иных мыслей и желаний, кроме как сделать его счастливым. Он был для нее и возлюбленным, и ребенком. Но она никогда ему об этом не говорила, да и сама всего толком не понимала. Мари была невежественна и необразованна; знало лишь ее сердце.

«Он уходит от меня, – думала она, – уходит на своей лодке в это ужасное море. Всего год назад утонул брат… Тогда было жарко и душно, а потом вдруг начался шторм. Я боюсь, очень-очень боюсь. Жану за меня стыдно – считает, такая трусиха не годится в жены рыбаку. Но что я могу поделать? Побережье-то у нас опасное, самое опасное в Бретани. Шторма, туманы, коварные течения. Жан – сорвиголова, ему все нипочем. Только бы он вернулся домой целым и невредимым… А уж я для него расстараюсь, хоть все пальцы в кровь сотру!»

Мари приходилось терпеть такие страдания каждые несколько месяцев, когда Жан и другие рыбаки уходили в море и рыбачили там по дней десять кряду вдали от земли. Погода вечно неустойчивая, то и дело штормит. Ветхим рыбацким баркасам трудно совладать с тяжелыми морскими волнами. «Нельзя, чтобы он видел, как я боюсь, – сказала она себе. – Все равно ему этого не понять, только будет злиться».

Она перестала стирать и перенесла тяжесть тела на пятки. В горле было сухо, под сердцем защемило, заныло. Ужасно будет остаться дома одной, без него, сегодня еще ужаснее, чем обычно. Что-то должно случиться. И откуда это тяжкое предчувствие? Солнце припекало ее непокрытую голову, и она ощущала бесконечную усталость.

Поблизости никого не было, сквозь ветви деревьев Мари видела деревню, пыльную, словно вымершую. У нее под ногами бесформенной грудой лежало белье. Чистое оно или грязное – какая разница?

Мари закрыла глаза, и ее охватила такая тоска, как будто она осталась одна в целом мире. «Жан, – прошептала она, – Жан…»

Из-за полей донесся звук церковного колокола. Мари насторожилась и прислушалась. На лице мелькнула улыбка, в которой смешались надежда и стыдливость. Она вдруг вспомнила про Пресвятую Деву. Перед глазами предстала фигура Богоматери в церкви Благовещения с младенцем Иисусом на руках.

«Схожу к ней сегодня вечером, – подумала Мари. – Как стемнеет, пойду к Пресвятой Деве и расскажу о своих бедах. Попрошу приглядеть за Жаном, пока он будет в море». Мари поднялась и начала складывать в корзину выстиранное белье.

Мысль о церкви прогнала из груди тревогу, и, бредя через поля, а потом по деревне, Мари ощущала одну лишь усталость. Она занесла домой корзину и спустилась вниз, к пристани: надеялась найти там Жана.

На краю причала у сваленных в кучу старых сетей и отслуживших свой век парусов стояли рыбаки. Среди них был и Жан, он что-то громко рассказывал и смеялся. Мари охватила гордость. Муж был на голову выше остальных, широкоплечий, с копной черных волос.

Она побежала вперед, помахала ему рукой. Заметив ее, Жан прищурился и тихо выругался.

– Заткнитесь, – велел он остальным. – При детях нельзя.

Рыбаки смущенно засмеялись, и некоторые предпочли отойти.

– Ты зачем пришла? – спросил Жан.

– Так значит, ты точно уходишь в море? – задыхаясь, спросила Мари. – В какое время?

– В полночь, чтобы поймать прилив, – ответил он. – Да, кстати, приготовь сегодня ужин пораньше, мне еще много чего надо сделать. Вот и Жак просит помочь ему подготовить баркас.

И он подмигнул стоявшему рядом молодому рыбаку, который старательно избегал взгляда Мари.

– Да, – подтвердил парень, – это правда. – И не спеша пошел к воде.

Ничего подозрительного Мари не заметила, но в груди снова заныло.

– Пойдем, – повернулась она к Жану, – мне надо тебе что-то сказать.

Он нехотя поплелся за ней вверх по холму.

На полдороге они остановились передохнуть и взглянули на море. Дневная жара спала, часа через четыре солнце должно будет скрыться за горизонтом. Море сверкало, словно серебряная дранка, а на западе, за маяком, в пурпурной дымке собирались вереницы опаленных облаков. Внизу, в заливе, купались дети, и даже здесь, на холме, были слышны их голоса и плюханье. Над пристанью в поисках корма кружили и кричали чайки.

Мари отвернулась и стала подниматься к деревне. Перед ее глазами все еще стояло море, и она знала, что они в последний раз смотрят на него вместе. Сама того не ведая, она запечатлела в тайниках души это отныне ставшее священным место. Жан выплюнул окурок, он вообще ни о чем не думал.

Их дом был последним за деревенским магазином – чудной побеленный домишко с аккуратненьким садиком. Мари сразу прошла в большую комнату и стала накрывать стол к ужину. Она двигалась машинально, не соображая, что делает. В голове засела только одна мысль: через несколько часов он уйдет.

В дверях показался Жан.

– Ты хотела мне что-то сказать, – напомнил он.

Мари молчала. Она так любила его! Ей казалось, будто от слов она задохнется. Хотелось упасть перед ним на колени, уткнуться головой ему в ноги и умолять остаться с ней. Если бы он только знал, до какой бездны унижения готова она дойти! Все чувства, которые она испытала за время их совместной жизни, нахлынули на нее разом. Но она ни слова не сказала, ее спокойное личико ничуть не изменилось.

– Так в чем дело? – снова спросил он.

– Ни в чем, – медленно ответила она. – Ни в чем. Сегодня заходил кюре, говорил, что хотел бы повидаться с тобой до того, как ты уйдешь в море.

Она отвернулась, чтобы взять тарелку. Она солгала, сознавая, что так и не смогла ничего объяснить. Теперь он уже никогда не узнает.

– Посмотрим, – ответил Жан, – но не думаю, что у меня останется время. Надо помочь Жаку с баркасом… и еще сети…

Он вышел в сад, не договорив.

Следующие несколько часов пролетели незаметно. После ужина Мари вымыла посуду и убрала чистое белье. Потом надо было что-то залатать-заштопать для Жана.

Она работала, пока видела иголку с ниткой, из экономии не зажигая лампу. В десять Жан пришел прощаться.

– Можно мне пойти с тобой и помочь Жаку готовить баркас? – попросила она.

– Нет-нет, ты будешь только мешать, – быстро ответил он. – Нельзя работать и разговаривать.

– Я не скажу ни слова.

– Нет, незачем тебе идти. К тому же ты устала, целый день на жаре. Мне спокойнее знать, что ты дома, в постели. Я буду думать о тебе.

Он обнял ее и нежно поцеловал. Мари закрыла глаза. Все, конец.

– Ты будешь осторожен? Ты вернешься ко мне?

Она прижалась к нему, как ребенок.