Девочка подняла глаза.
— Солдат.
Слово это точно проткнуло его ножом. В мозгу его один за другим замелькали образы. Солдаты. Взрывы. Мортон. Смитти. Капитан. Зажигательные бомбы.
— Тала… — прошептал он.
— Тала, — повторила она, улыбаясь звучанию своего имени.
— Почему ты здесь, на небесах?
Она опустила игрушку.
— Ты жег меня. Ты делал мне огонь.
В глазах у Эдди потемнело. К вискам прилила кровь. Ему стало трудно дышать.
— Ты была на Филиппинах… тень… в лачуге…
— Нипа. Ина говорит там тихо. Жди ее. Там тихо, хорошо. Потом шум. Большой огонь. Ты жег меня. Там нехорошо.
Эдди сглотнул. Руки его задрожали. Он заглянул в ее глубокие черные глаза и попытался улыбнуться, как будто улыбка была лекарством, которое сейчас было необходимо девочке. Она улыбнулась ему в ответ. И тут Эдди не выдержал. Он закрыл лицо ладонями. Грудь и плечи его затряслись от рыданий. Завеса тьмы, висевшая над ним все прошлые годы, наконец приоткрылась… Это дитя, что теперь перед ним… плоть и кровь… эта милая девочка… он убил ее, сжег дотла… те ночные кошмары… он заслужил их, все до единого. Он же там что-то видел! Тень, метнувшуюся в пламени! Девочка погибла от его руки! Слезы хлынули меж пальцев, и Эдди почувствовал, что душа его разрывается на части.
Эдди застонал, и из его груди, из самого нутра вдруг вырвался такой вопль, какого он никогда в жизни не слышал. Вопль этот, сотрясая туманный воздух небес, пронесся по речным волнам. Тело Эдди сотрясалось в конвульсиях, голова дико моталась из стороны в сторону, пока вопль не сменился — в захлебывающемся дыхании — напоминавшими молитву волнами признания:
— Я убил тебя, Я УБИЛ ТЕБЯ, — а потом шепотом: — Прости меня. — И еще: — ПРОСТИ МЕНЯ, О БОЖЕ… — И наконец: — Что я наделал? ЧТО Я НАДЕЛАЛ?..
Эдди плакал до тех пор, пока рыдания не перешли в дрожь. И тогда он стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, а потом опустился на колени перед маленькой темноволосой девочкой, игравшей на берегу реки со своим проволочным зверьком.
Когда наконец его боль утихла, Эдди почувствовал, что кто-то легонько хлопает его по плечу. Он обернулся и увидел Талу — в руке она держала камень.
— Ты мой меня, — сказала она. Девочка ступила в воду и повернулась спиной к Эдди. А затем задрала баро и натянула себе на голову.
Эдди отпрянул в ужасе. Спина девочки была в страшных ожогах: тельце и узкие плечи все обуглены и в волдырях. Она обернулась к нему, и он увидел, что ее милое, невинное личико теперь покрыто уродливыми шрамами, губы кривятся от боли и только один глаз зрячий. На обгоревшей, покрытой струпьями голове клоками торчали уцелевшие волосы.
— Ты мой меня, — повторила она, протягивая ему камень.
Эдди силой заставил себя войти в воду. Взял камень. Руки его дрожали.
— Я не знаю как… — пробормотал он едва слышно. — У меня никогда не было детей…
Девочка подняла свою обуглившуюся руку. Эдди осторожно взял ее в свою, медленно повел камнем от кисти к плечу и вдруг заметил, что шрамы на руке побледнели. Он потер сильнее, и шрамы исчезли. Эдди стал тереть быстрее и быстрее, пока на месте обгорелой кожи не появилась чистая, обновленная. Эдди перевернул камень другой стороной и принялся тереть тощую спинку девочки, узенькие плечи, тонкую шею и, наконец, щеки и лоб.
Тала положила голову ему на грудь и закрыла глаза — точно задремала. Эдди нежно провел камнем вокруг ее век, а потом по искривленным болью губам и струпьям на голове, пока на ней не появились сливового цвета волосы, а лицо не стало таким, каким было, когда они встретились.
Девочка открыла глаза, и белки ее сверкнули.
— Я пять, — прошептала она.
Эдди опустил камень и, задыхаясь, с дрожью в голосе спросил:
— Пять? Э-э… Тебе пять лет?
Девочка замотала головой. И показала Эдди пять пальцев. А потом ткнула Эдди в грудь, точно говоря: «Я для тебя пять. Твой пятый человек».
Подул теплый, легкий ветер. У Эдди по щеке покатилась слеза. Тала засмотрелась на нее, как засматривается ребенок на жука в траве. А потом заговорила, глядя в сторону.
— Почему грустный? — спросила она.
— Почему я грустный? — шепотом повторил Эдди. — Здесь?
Девочка указала вниз:
— Там.
Из груди Эдди вырвалось рыдание, последнее рыдание. Казалось, внутри у него теперь была полная пустота. Все барьеры между ним и девочкой рухнули: он не мог больше говорить с ней как взрослый с ребенком. И он сказал ей то, что уже сказал Маргарет, Руби, капитану, Синему Человеку, а главное — себе самому:
— Мне грустно, потому что я ничего в своей жизни не сделал. Я был полным ничтожеством. Я ничего не достиг. Я ничего в жизни не понимал. Мне казалось, что на земле для меня не было места.
Тала вынула проволочную собачку из воды.
— Было место, — сказала она.
— Где? На «Пирсе Руби»?
Девочка кивнула.
— Чинить аттракционы? В этом была моя жизнь? — Эдди шумно вздохнул. — Почему?
Тала покачала головой, точно говоря: разве это и так не понятно?
— Дети, — сказала она. — Ты делал им неопасно. Ты делал мне хорошо.
Она потерла собачку о его рубашку.
— Это было твое место, — сказала Тала, дотронулась до нашивки на его рубашке и, тихонько засмеявшись, добавила: — «Эдди Техо-слу-живане».
Эдди вступил в стремительно несущийся поток. Вокруг него, на дне, тут и там мелькали камни, соприкасаясь один с другим, словно истории его жизни. Он почувствовал, что тело его постепенно тает и растворяется, и что осталось ему совсем недолго, и что с ним теперь происходит то самое, что и должно произойти после того, как он встретил всех пятерых, предназначенных ему на небесах.
— Тала, — прошептал он.
Тала подняла на него взгляд.
— Та маленькая девочка на пирсе… Ты про нее знаешь?
Тала уставилась на свои ногти. А потом утвердительно кивнула.
— Я спас ее? Я ее оттуда вытащил?
Тала замотала головой:
— Не тащил.
Эдди содрогнулся. Голова его упала на грудь. Так вот оно что. Такой вот конец.
— Толкнул, — сказала Тала.
Эдди удивленно поднял глаза:
— Толкнул?
— Толкнул ее ноги. Не тащил. Толкнул. Большая штука упала. Делал ей неопасно.
Эдди недоверчиво зажмурился.
— Я же помню ее руки, — сказал он. — Это все, что я помню. Не мог я ее толкнуть. Я чувствовал в руках ее руки.
Тала улыбнулась, зачерпнула речной воды и вложила свои маленькие пальчики в большую ладонь Эдди. И он мгновенно осознал, что прежде уже держал эту руку.
— Не ее руки, — сказала Тала. — Мои руки. Я несет тебя на небо. Чтобы тебе неопасно.
И тут вода в реке вдруг поднялась, доходя Эдди сначала до пояса, потом до груди и до плеч. Не успел он еще раз вдохнуть, как детский гам над его головой смолк, и он целиком погрузился в сильное, но бесшумное течение. Эдди по-прежнему чувствовал руку Талы в своей, но тело его словно отделилось от души, плоть его точно смывалась с кости и уносилась речным потоком вместе со всей его болью и усталостью, с каждым его шрамом, с каждой его раной, с каждым мучительным воспоминанием.
Эдди теперь был не более чем лист в потоке воды, и девочка бережно несла его сквозь тени и свет, сквозь всевозможные оттенки цветов: синие, слоновой кости, лимонные, черные, — и оттенки эти, как догадался Эдди, воплощали его эмоции. Девочка пронесла его сквозь сокрушительные волны огромного серого океана, и он вдруг окунулся в ярчайший свет, сиявший над невообразимой сценой.
Перед ним был пирс, усеянный тысячами людей: мужчинами, женщинами, отцами, матерями, детьми — множеством детей, — детьми из прошлого и настоящего, детьми, еще не родившимися; в бейсбольных кепках и шортах, бок о бок друг с другом, рука в руке, детьми, сидевшими на плечах и на коленях взрослых. Люди заполняли весь променад, все деревянные платформы и все аттракционы. И все они были там или могли быть там только благодаря той простой работе, которую Эдди делал всю свою жизнь, благодаря тому, что он предотвращал несчастные случаи, благодаря тому, что аттракционы были безопасны. И хотя губы этих людей не шевелились, Эдди слышал их голоса, столько голосов, сколько и вообразить было невозможно, и в душе его наконец-то воцарился покой — покой, какого он никогда прежде не ощущал. Тала больше не держала его за руку, и он летел над песком, над променадом, над палатками, над шпилями центральной аллеи к самому верху огромного белого колеса обозрения, где в слегка покачивающейся кабинке сидела женщина в желтом платье, его жена Маргарет, в ожидании протягивая к нему руки. Он потянулся к ней, она улыбнулась, и голоса вдруг слились в одну-единственную фразу, посланную Богом:
Наш дом.
