менина вышла подышать на башенку...
Дона Тереза спросила Мариану, кто она такая, и дочь кузнеца ответила дрогнувшим голосом:
— Я письмо принесла вашей светлости.
— От Симана! — воскликнула Тереза.
— Да, моя сеньора.
Затворница судорожно прочитала и перечитала письмо и проговорила:
— Я не могу писать, у меня украли чернильницу, и никто не хочет одолжить свою. Передайте ему, что утром я уезжаю в Порто, в монастырь Моншике. Пусть не печалится, чувство мое неизменно. Сюда пусть не приезжает, оно и бесполезно, и очень опасно. Пусть приедет в Порто, я найду способ поговорить с ним. Вы все это скажете, да?
— Да, моя сеньора.
— Не забудьте, прошу вас. Сюда ни в коем случае. Бежать невозможно, со мною поедет много народу. Кузен Балтазар поедет, и кузины, и отец, и слуг неведомо сколько, кто при летейре, кто при вещах. Похитить меня по дороге — безумная затея и может очень плохо кончиться. Вы все это скажете, ладно?
Жоакина проговорила из коридора:
— Скорее, менина, настоятельница уже ищет вас.
— Прощайте, прощайте, — сказала Тереза в волнении. — Вот вам на память, в знак моей признательности.
И, сняв с пальца золотое кольцо, она протянула его Мариане.
— Не возьму, моя сеньора.
— Но почему?
— Ничем не заслужила я. Плату я лишь с того возьму, кто меня послал. Оставайтесь с Богом, моя сеньора, да пошлет Он вам счастия.
Тереза вышла, и Жоакина вернулась в приемную.
— Уже уходишь, Мариана?
— Ухожу, нынче я тороплюсь. Как-нибудь в другой раз побуду с тобою подольше. Прощай, Жоакина.
— И ничегошеньки не расскажешь? А ее милый здесь, поблизости? Ой, расскажи, девушка, я никому ни словечка!
— В другой раз, в другой раз; спасибо тебе, милая Жоакина!
На обратном пути, который кобылка пробежала быстрой рысцой, Мариана мысленно твердила поручение барышни; а когда давала передышку своей памяти, у нее перед глазами вставал облик той, кого любил их гость, и девушка втайне признавалась своему сердцу: «Мало того, что она богата и благородного звания: она и собою краше всех на свете!» И сердце бедной девушки, сдаваясь на доводы разума, исходило слезами.
Симан вглядывался в дорогу сквозь щель в ставне или прислушивался, не раздастся ли стук копыт.
Едва появилась Мариана, он спустился во двор, забыв о предосторожностях и не думая о своей ране, состояние которой в тот день, восьмой по счету после выстрела, ухудшилось.
Дочь кузнеца слово в слово пересказала поручение. Симан слушал миролюбиво, пока Мариана не упомянула, что в дороге Терезу будет сопровождать кузен Балтазар.
— Кузен Балтазар!.. — пробормотал он с недоброй улыбкой. — Опять этот кузен Балтазар роет могилу себе и мне!..
— Вам, фидалго?! — вскричал Жоан да Круз. — Да пускай сам помрет и тридцать тысяч чертей заберут его в преисподнюю! Но вы, ваша милость, должны жить, покуда я зовусь Жоаном. Пускай себе едет в Порто; если барышню ждет монастырь, молодчик не опасен. Как говорится, Бог даст, добрый час придет и для нас. Поедете вы себе, сеньор доктор, в Коимбру, пробудете там некоторое время, и, бьюсь об заклад, старик моргнуть не успеет, как барышня обведет его вокруг пальца и станет вашей, это так же верно, как то, что с неба нам солнце светит.
— До отъезда в Коимбру я должен повидаться с нею, — сказал Симан.
— Сеньор, барышня очень просила, чтобы вы туда не ходили, — всполошилась Мариана.
— Из-за кузена? — иронически осведомился студент.
— Ну да, и потом все равно там от вашей милости проку не будет, — робко отвечала дочь кузнеца.
— А ну-ка, — взревел Жоан да Круз, — с дороги, девушка! Не женского ума дело, помолчи!
— Отец, не накличьте на этого сеньора худших бед! — проговорила Мариана.
— Поверьте, менина, — прервал Симан, — я и сам не хочу на кого-то накликать беду. Как ни велико мое несчастие, я должен бороться с ним один на один.
На лице у местре Жоана появилось выражение серьезности, обычно ему не свойственной и облагородившей черты его; и кузнец сказал:
— Сеньор Симан, вы, ваша милость, не знаете жизни. Не бросайтесь очертя голову навстречу бедам, они коли возьмут человека в оборот, не дадут ему, как говорится, ни вздохнуть, ни охнуть. Я-то — деревенщина, но слышали небось присказку: выучишься на коновала, коли ослица твоя захворала; вот и со мной так было. К дьяволу все страсти и тех, кому от них выгода. Не стоит мужчине губить свою жизнь из-за женщины, будь она хоть королевская дочка. Женщин на свете что саранчи, они как лягушки болотные: одна нырнет, десяток вынырнет. Такой богатый и благородный дворянин, как ваша милость, где угодно сыщет и личико пригожее, и приданое всем на зависть. Пускай ваша красавица едет себе с Богом или с кем получится: коли вы ей суженый, будет она вашей, а в старину говаривали: что вперед шагать, что назад шагать, все одно устанешь. И не думайте, фидалго, что это я со страху; примите-ка в расчет: Жоан да Круз знает, как двоих одним махом на тот свет отправить, а что такое страх, он не ведает. Ежели вы желаете выйти на большую дорогу и отбить эту самую девицу у папеньки, у братца двоюродного, да хоть у целого полка в придачу, я мигом переседлаю кобылку и через три часа возвращусь с четырьмя молодцами, каждый — сущий лев.
Симан горящими глазами взглянул в глаза кузнецу, а Мариана воскликнула, молитвенно сложив ладони:
— Отец, не давайте сеньору таких советов!
— Молчи, девушка, — сказал местре Жоан. — Поди расседлай кобылку, прикрой попоной и вытри насухо. Тебя не спрашивают.
— Не огорчайтесь, сеньора Мариана, — проговорил Симан, заметив, с каким удрученным лицом уходит девушка, — я не воспользуюсь советами вашего отца. Я охотно его слушаю, так как знаю, что он хочет мне добра; но поступать буду так, как велят мне честь и сердце.
Под вечер, оставшись один, Симан написал длинное письмо, выдержки из которого приводим:
«Тереза, ты для меня потеряна, я знаю. Быть может, мне уже не видать
