Почему же теперь все изменилось, и Россия вдруг стала зерно экспортирующей страной при меньшем его производства? Не от хорошей жизни. Дело в том, что еще больший урон нанесен животноводству, от чего резко снизилось поголовье скота. Мы можем это видеть по данным ниже приводимой таблицы.
Таблица № 2.6. Поголовье скота (на конец года в хозяйствах всех категорий, миллионов голов)
Составлена по данным: Российский статистический ежегодник 2011, с. 427.
Как видно, в 2010 году поголовье крупного рогатого скота составило лишь 35 %, коров – 42,9 %, свиней – 44,9 %, коз и овец – 37,4 % от уровня 1990 года. Но так как более трех четвертей производимого зерна обычно используется на корм скота, то вследствие отмеченного снижения его поголовья образовались излишки зерна, которых некуда было девать кроме как направить на экспорт. Так российское руководство нужду возвело в добродетель, изображая провал как успех.
И это не все. Следствием снижения поголовья, естественно, стало уменьшение производства продуктов животноводства, прежде всего мяса. Почти две трети своих продовольственных потребностей мы теперь удовлетворяем за счет импорта, что нас делает страной, зависимой от милостей других. И это при том, что крайне невыгодно экспортировать зерно и в то же время импортировать продукты животноводства. Чтобы животное нарастило мяса на один килограмм, ему необходимо скормить 5-7 кг зерна. Но если на мировом рынке за такое количество зерна можно получить, скажем, один доллар, то за килограмм мяса там же надо выложить, по меньшей мере, 3-4 доллара. Так что гораздо выгоднее было бы скармливать зерно скоту у себя и производить мясо самим, вместо того чтобы импортировать его извне. Правда, для этого нужен тот, кто будет этим заниматься. Но российский капитал предпочитает загребать куш посредством торгово-финансовых операций и спекуляций, чем заниматься хлопотливой организацией производства промышленных или сельскохозяйственных продуктов.
Вследствие всего этого импортная зависимость страны по машинам и оборудованию, продовольствию и изделиям легкой промышленности возросла настолько, что далеко перешагнула границу, допустимую интересами обеспечения безопасности страны. При сохранении нынешней зависимости от импорта в случае какого-либо серьезного международного осложнения наше положение окажется весьма уязвимым.
Вот почему результаты нашего пореформенного развития в рамках принятой модели рынка должны вызывать не успокоение (мы стали экспортирующей страной!), а, наоборот, тревогу. То, что объем ВВП к 2010 году еле достиг уровня двадцатилетней давности, надо считать не ростом, а лишь восстановлением разрушенной в ходе реформ российской экономики. Если бы статистика подсчитывала не стоимостный, а физический объем обрабатывающей промышленности и сельского хозяйства в неизменных ценах, то, скорее всего, оказалось бы, что мы еще далеки от достижения уровня советского периода.
3.2. Научно-техническая деградация экономики
Не могло быть иначе, чтобы развал производственного сектора не оказал пагубного воздействия на остальные стороны экономики. Правда, российские адвокаты капитализма неуклюже оправдывают этот развал необходимостью перехода немало немного к новой, постиндустриальной технологии, где доминирующую роль приобретает сфера услуг, прежде всего путем широкого применения информационных технологий (IT). Но в рамках принятой модели рынка это не иначе как погоня за журавлем в небе. Откуда же возьмутся передовые технологии при развале нашей промышленности, науки и техники? Не ожидают ли адвокаты принятой модели рынка, что пионеры IT по доброте души начнут делиться своими секретами с нами? Но отчего же? Пока же мир видел другое: обладатели передовых технологий держат их в строгом секрете и пользуются своим положением в этой области для установления и поддержания своего монопольного господства над другими.
Как будет подробнее показано в главе 4, в мире создана такая система экономических отношений, при которой никто со своими потенциальными конкурентами не делится своими техническими новшествами. Наоборот, их всячески прячут от постороннего глаза и пускают в ход под строгим контролем, чтобы в чужие руки они не попадали, ибо монопольное положение в этой области приносит их владельцам соответствующие выгоды. В той же главе мы увидим, что обладатели передовых программных технологий получили название «головных народов» (heady nations), а исполнители заказов «телесных нардов» (body nations). В рамках нашей нынешней модели мы обречены быть последними, о чем свидетельствует то, с какой гордостью мы основываем у себя филиалы иностранных компаний, так как-де, мол, они создают у нас рабочие места. При этом не задаются вопросом: почему кто-то, а не мы сами создаем для своих людей рабочие места? Если бы российский частный капитал был заинтересован и способен модернизировать экономику, перевести ее на высокие технологии, то за прошедшие двадцать лет многое что можно было сделать. Но ничего сделано не было. Правящий класс сознавал, что для этого его кишка тонка, и занялся более земным – захватом и перехватом имеющейся в наличии собственности. Не найдя иного способа прогресса, кроме передачи народной собственности кому попало, Россия оказалась неспособной осваивать высокие технологии, наукоемкие производства и услуги и теперь, как подробнее будет показано в главе 4, превращается в периферию развитых стран с оказанием им разного рода поставок и дешевых услуг.
В результате происходит научно-техническая деградация российской экономики, ее перевод на путь ее деиндустриализации. Если исключить искажающее влияние инфляции на стоимостные показатели, а характеризовать ситуацию по натуральным данным, то, как было отмечено выше, наша ситуация в области научно-технического прогресса является крайне тревожной.
Для подтверждения сказанного приведем пример о судьбе Московского станкостроительного комбината с его развитой инфраструктурой. В его составе были опытно-экспериментальные цеха, конструкторские бюро, научно-исследовательский институт, профессиональное училище и множество других подразделений. Он обладал инженерно-техническими и научно-конструкторскими специалистами высшей квалификации и по праву считался флагманом советского станкостроения. После его приватизации малокомпетентными людьми уникальное оборудование было продано на слом, квалифицированные специалисты были уволены, а производственные площади были проданы или сданы в аренду. Теперь там магазины, кафе и концертный зал. А сколько подобных перемен во всей гигантской стране! Вот что скрывается за показателями о многократном снижении производства важнейших видов машин и оборудования.
