Вильсон глядел на него. Он глядел, как собака, свернувшись клубком на ковре, смотрит на хозяина, круглыми глазами, не мигая, тем взглядом, в котором таится лишь одна надежда: не пропустить долгожданного жеста. Нарушит ли молчание хозяин? Откроет ли секрет своих раздумий, пустит ли в царство умозаключений, куда, как казалось Вильсону, путь ему был заказан?
Шолмс молчал.
Вильсон отважился начать разговор:
— Настали спокойные времена. Ни одного дела, которое мы могли бы раскусить.
Молчание Шолмса становилось все упорнее, а колечки дыма — все круглее и круглее, и если бы на месте Вильсона оказался бы кто-нибудь другой, то давно бы догадался, что друг его получает глубочайшее удовлетворение от таких хоть и мелких, но все равно приятных успехов в минуты, когда мозг освобождается от всяких мыслей.
Отчаявшись, Вильсон встал и подошел к окну.
Вид улицы, текущей мимо мрачных фасадов домов под черным небом, с которого яростно струились противные потоки дождя, наводил грусть. Проехал кэб, за ним другой. Вильсон на всякий случай записал в блокнот их номера. Кто знает, может, и понадобится когда-нибудь.
— Смотрите! — вдруг воскликнул он. — К нам идет почтальон!
Слуга проводил его в комнату.
— Два заказных письма. Распишитесь, пожалуйста.
Шолмс расписался в книге и, проводив почтальона до дверей, вернулся, распечатывая одно из писем.
— У вас очень довольный вид, — спустя некоторое время заметил Вильсон.
— В этом письме содержится довольно интересное предложение. Вы так просили какого-нибудь дела, так вот оно. Читайте.
Вильсон стал читать:
«Месье, зная о Вашем опыте, прошу Вас о помощи. Я оказался жертвой весьма крупной кражи, и все предпринятые до сих пор поиски не привели пока к ожидаемому результату.
Посылаю Вам с этой почтой газеты, из которых вы узнаете все об этом деле, и если соблаговолите взять расследование на себя, предоставляю в Ваше распоряжение свой особняк. Прилагаю подписанный мною чек, в который по своему усмотрению прошу Вас вписать сумму, необходимую Вам на дорожные расходы.
Не откажите в любезности телеграфировать свой ответ и примите, месье, уверения в моем глубоком к Вам уважении.
Барон Виктор д'Имблеваль.
Улица Мюрильо, 18».
— Ха-ха! — захихикал Шолмс. — Все складывается как нельзя лучше… маленькое путешествие в Париж, а почему бы и нет? Со времени того самого поединка с Арсеном Люпеном у меня так и не было случая съездить туда. Вовсе не откажусь поглядеть на столицу мира в несколько более спокойной обстановке.
Он разорвал чек на четыре части, и, пока Вильсон, чья рука не приобрела еще былой гибкости, довольно резко высказывался по поводу Парижа, надорвал второй конверт.
В тот же миг он, не сдержавшись, раздраженно хмыкнул, лоб его прорезала морщина, не исчезавшая все время, пока Шолмс читал письмо, а потом, смяв, скатал в шарик и зашвырнул в угол.
— Что? Что такое? — в ужасе вскричал Вильсон.
Он подобрал шарик, развернул его и со все нарастающим удивлением начал читать:
«Мой дорогой мэтр,
Вам известно, с каким восхищением я к Вам отношусь и насколько дорожу Вашей репутацией. Прошу Вас поверить мне и не заниматься делом, об участии в котором будут Вас просить. Ваше вмешательство причинит большие неприятности, все усилия приведут лишь к жалкому результату, и придется Вам публично заявить о своей несостоятельности.
Искренне желая избавить Вас от подобного унижения, заклинаю, — во имя связывающей нас дружбы, спокойно оставаться возле Вашего камина.
Мои наилучшие пожелания господину Вильсону, а вы, дорогой мэтр, примите уверения в уважении от преданного Вам
Арсена Люпена».
— Арсен Люпен, — в смятении повторил Вильсон.
Шолмс принялся колотить по столу кулаком.
— Он уже начинает мне надоедать, этот звереныш! Потешается надо мной, как над каким-нибудь мальчишкой! Публично заявить о своей несостоятельности! Не я ли заставил его отдать голубой бриллиант?
— Он просто боится, — предположил Вильсон.
— Вы говорите глупости! Арсен Люпен никогда ничего не боится, и доказательство тому — эта провокация.
— Как же он узнал о письме к нам от барона д'Имблеваля?
— Откуда мне знать? Вы задаете дурацкие вопросы, мой дорогой!
— Я думал… предполагал…
— Что? Что я колдун?
— Нет, но я видел своими глазами, как вы творили такие чудеса…
— Никто не может творить чудеса… ни я, ни кто-либо другой. Я размышляю, делаю выводы, заключаю, но никак не могу догадываться. Только дураки догадываются.
Вильсон согласился со скромной ролью побитой собаки и постарался, чтобы не быть дураком, не догадаться, почему Шолмс вдруг раздраженно забегал по комнате. Но когда тот, позвонив, приказал слуге принести его чемодан, Вильсон посчитал себя вправе поразмышлять, сделать выводы и заключить, что хозяин собирался отправиться в путешествие.
Вследствие той же самой работы мысли он и позволил себе утверждать, не опасаясь впасть в ошибку:
— Херлок, вы едете в Париж.
— Возможно.
— Вы едете туда, скорее, чтобы принять вызов Люпена, нежели оказать любезность барону д'Имблевалю.
— Возможно.
— Херлок, я еду с вами.
— Ах, старый друг, — воскликнул Шолмс, прекратив свои хождения, — а вы не боитесь, что левая рука разделит участь правой?
— Что может со мной случиться? Ведь вы будете рядом.
— В добрый час, мой храбрец! Покажем этому господину, что он очень ошибается, полагая, что можно безнаказанно с такой наглостью бросить мне перчатку. Живее, Вильсон, встречаемся у первого же поезда.
— А вы не будете дожидаться газет, которые посылает вам барон?
— Зачем?
— Тогда, может быть, послать ему телеграмму?
— Не нужно. Арсен Люпен узнает о моем приезде. А я этого не хочу. На этот раз, Вильсон, мы будем осмотрительнее.
После полудня друзья сели в Дувре на пароход. Поездка оказалась весьма приятной. В экспрессе Кале — Париж Шолмс позволил себе часа три крепко поспать, а Вильсон тем временем, на страже у дверей купе, задумался, рассеянно глядя перед собой.
Шолмс проснулся в хорошем настроении. В восторге от перспективы нового поединка с Арсеном Люпеном, он довольно потирал руки, будто готовился отведать все новых и новых радостей.
— Наконец-то, — воскликнул Вильсон, — представляется случай поразмяться!
И тоже стал потирать руки с точно таким же довольным видом.
На вокзале Шолмс взял пледы и в сопровождении Вильсона, тащившего чемоданы (каждому — своя ноша), предъявил билеты и радостно сошел с поезда.
— Чудесная погода, Вильсон! Какое солнце! Париж празднует наш приезд.
— Ну и толпа!
— Тем лучше, Вильсон! Так нас не смогут заметить. Никто не узнает меня среди такого множества людей.
— Если не ошибаюсь, господин Шолмс?
Возле них стояла женщина, даже, скорее, девушка, чей простой костюм подчеркивал изящную фигуру. Лицо ее выражало тревогу и страдание.
— Ведь вы господин Шолмс? — повторила она свой вопрос.
И поскольку он не отвечал, скорее растерявшись, нежели в силу обычной осторожности, она спросила в третий раз:
— Я имею честь говорить с господином Шолмсом?
— Что вам от меня надо? — рассердился он, опасаясь этой сомнительной встречи.
Она преградила ему путь.
— Послушайте, месье, это очень важно, я знаю, вы собираетесь ехать на улицу Мюрильо.
— Что вы говорите?
— Я знаю… знаю… на улицу Мюрильо… дом 18. Так вот, не надо… нет, вы не должны туда ехать… Уверяю вас, потом будете очень сожалеть. И если я вам это говорю, не думайте, что мне от этого какая-то выгода. Просто так будет разумнее, по совести.
Он попытался отстранить ее, но она не поддавалась.
— О, прошу вас, не упорствуйте! Если б я только могла вас убедить! Посмотрите на меня, взгляните прямо мне в глаза… я не обманываю… не лгу.
Она подняла на него серьезный взгляд ясных красивых глаз, в котором, казалось, отражалась сама душа. Вильсон покачал головой:
— Похоже, мадемуазель говорит искренне.
— Да, да, — взмолилась она, — поверьте мне…
— Я верю, мадемуазель, — ответил Вильсон.
— Ах, как я счастлива! И ваш друг тоже, не правда ли? Я чувствую… Я уверена в этом! Какое счастье! Все уладится. Ну просто замечательная мысль — мне приехать сюда! Послушайте, месье, через двадцать минут отходит поезд на Кале. Вы еще успеете. Скорее, пойдемте со мной, перрон с этой стороны, будем там как раз вовремя.
Она попыталась взять его за руку, чтобы увести за собой. Но Шолмс, не отпуская ее руки, как только мог мягко произнес:
— Извините, мадемуазель, но я никогда не бросаю начатого дела.
— Умоляю… умоляю… О, если б вы могли понять!
Но он, обойдя ее, был уже далеко.
Вильсон попытался утешить девушку:
— Не теряйте надежды. Он-то доведет дело до конца. Еще не было случая, чтобы мы потерпели неудачу.
