Разве это не то же самое, что Коллингвуд и Сара или Саути и Эдит? Душевная привязанность составляет часть его жизни. Да и что была бы без этого жизнь? Без любви я не мыслю себе джентльмена.
В своих «Путешествиях по Индии» Хибер трогательно описывает, как он спросил жителей одного города, кого из правителей Индии они ставят выше всех, и оказалось, что хотя никто не оспаривает величия лорда Уэсли и Уоррена Хастингса, однако теплее всего люди вспоминают судью Кливленда, который умер в 1784 году двадцати девяти лет от роду. Над его могилой установлен монумент, и до сих пор в память о нем справляется религиозный праздник, а в родной стране подобным же образом сегодня горячо чтут память о благородном Хибере.
Так, стало быть, Кливленд умер в 1784 году, но до сих пор любим язычниками? А ведь 1784 год — важная дата и в жизни нашего друга, Первого Джентльмена Европы. Разве вы не знаете, что в этом году он справлял свое совершеннолетие и открытие Карлтон-Хауса и задал грандиозный бал для знати и дворянства, на котором, без сомнения, красовался в том бесподобном розовом кафтане, о котором шла речь выше? Мне очень хотелось побольше узнать об этом бале, и я стал, ища сведений, перелистывать старые журналы. Празднество происходило 10 февраля, и вот в мартовском номере «Европейского журнала» я сразу же нашел, что искал:
«Теперь, когда работы по перестройке Карлтон-Хауса завершены, мы предлагаем читателям описание праздничных покоев, какими они открылись десятого числа прошедшего месяца, когда Его Королевское Высочество давал бал для знати и дворянства…
При входе в приемную залу занимается дух от невыразимого ощущения блеска и величия. Трон Его Высочества сделан из золота и обтянут алым камчатным шелком, каждая ножка оканчивается четырьмя львиными головами, символизирующими храбрость и силу, и обвита змеей, означающей мудрость. Над спинкой трона — изображение шлема Минервы, а на окнах — многокрасочный святой Георгий в сияющем нимбе.
Но истинный шедевр — это большой салон; здесь каждое украшение свидетельствует о несравненной изобретательности. Стены драпированы атласом лимонного цвета с фигурами, оконные занавеси, обивка кресел и диванов — того же цвета. Потолок украшен аллегорическими картинами, на них изображены Грации и Музы, а также Юпитер, Меркурий, Аполлон и Парис. По концам залы стоят два огромных канделябра золоченой бронзы. Невозможно словами передать, каким они отличаются необыкновенным мастерством и тонкостью отделки, — это две пальмы, ветви которых расходятся на пять сторон, чтобы лучше отражать свет, а под ними стоят две прелестные сельские нимфы, обвивая стволы гирляндами цветов. В центре же висит роскошная люстра. Чтобы оценить весь интерьер dan son plus beau jour[9], его лучше всего разглядывать в зеркало над камином. Анфилада комнат от салона до бальной залы являет собой при распахнутых дверях поистине грандиознейшее зрелище в истории».
А в «Журнале джентльмена» за этот же месяц и год — март, 1784 содержится описание другого торжества, в котором главное участие принимал другой великий джентльмен, тоже англичанин по происхождению.
«В соответствии с приказом, Его Превосходительство Главнокомандующий был допущен на публичное заседание Конгресса, и председатель, сев на свое место, после паузы объявил, что депутаты собрались и готовы его выслушать. И тогда, поднявшись, он произнес такую речь:
— Господин председатель, великие события, в зависимость от которых я ставил мою отставку, наконец произошли. И ныне я пришел в Конгресс, дабы сложить перед ним данные мне полномочия, и прошу освободить меня от службы моему отечеству.
Счастливый признанием нашей независимости и суверенности, я ухожу с поста, который в свое время принимал не без колебаний, смолкнувших, однако, перед уверенностью в правоте нашего дела, перед поддержкой нации и ее высшего органа и перед покровительством Неба. Завершая этот последний этап моей государственной службы, я поручаю интересы нашего любезнейшего отечества заботам Всемогущего Бога и тех, кому принадлежит руководство, Его святому заступничеству. Выполнив назначенную мне работу, я удаляюсь с театра исторических действий; и, сердечно прощаясь с этим высоким органом власти, под чьим началом я так долго действовал, слагаю мои полномочия и удаляюсь от обязанностей общественной жизни.
На эти слова председатель отвечал:
— Сэр, отстояв знамя свободы в Новом Свете и преподав полезный урок и угнетателям и угнетенным, вы удаляетесь от дел с благословением ваших сограждан; слава же ваших достоинств не прекратится с вашим военным командованием, но перейдет в отдаленнейшие века».
Так что же было самым грандиозным зрелищем в истории: вступительное празднество принца Георга или отставка Вашингтона? Кем будут восхищаться последующие века: бездельником в кружевах и блестках, танцующим на балах, или же героем, вкладывающим меч в ножны, после того как прожита жизнь, отмеченная незапятнанной честью, безупречной чистотой и бестрепетной храбростью и увенчанная решительной победой? Что значит быть джентльменом? Означает ли это — иметь возвышенные цели, вести беспорочную жизнь, хранить в чистоте честь; пользоваться уважением сограждан и любовью в кругу семьи; скромно принимать удачу; в беде оставаться твердым и равно в счастье и несчастье отстаивать правду? Укажите мне счастливого гражданина, о котором по справедливости можно сказать все это, и в нем мы сможем приветствовать настоящего джентльмена, какое бы положение в обществе он ни занимал; укажите мне счастливого принца, заслуживающего такую же хвалу, и он может уверенно рассчитывать на нашу любовь и преданность.
В сердце британца сохранилось теплое чувство к Георгу III — не потому, чтобы он был мудр и справедлив, но за то, что жизнь он вел чистую, помыслы имел честные и по своему разумению почитал бога. Думается мне, что от той, кто унаследовала его скипетр, мы можем ждать правления более мудрого и жизни столь же чистой и честной; и я уверен, что будущий живописец наших обычаев отдаст справедливую дань этой прекрасной жизни и сохранит достойную память об этой незапятнанной добродетели.
Комментарии
Очерки Теккерея о четырех королях Ганноверской династии, правивших в Англии с 1714 по 1830 год, представляют собой лекции, прочитанные автором сначала в Соединенных Штатах, а затем у себя на родине. Они были написаны в августе — октябре 1855 года. На создание их ушло менее трех месяцев, однако замысел свой писатель вынашивал более трех лет, и любопытно проследить зарождение и эволюцию этого замысла.
Летом 1852 года, закончив свой первый крупный исторический роман «История Генри Эсмонда», Теккерей отправился в путешествие по Европе. Позади были два года напряженного труда, два года, отданные истории, английскому XVIII веку. До «Эсмонда» он работал над лекциями о писателях той эпохи («Английские юмористы XVIII века») и читал их во многих городах страны. Лекции имели успех, принесли ему немалый доход, и он получил приглашение в Америку, куда должен был отправиться осенью этого года. Но пока, летом, он наслаждался отдыхом, переезжал из одного европейского города в другой, «узнавал» описанные им в «Эсмонде» места сражений и размышлял о будущих книгах. 6 июля он пишет матери из Вены: «У меня было намерение написать лекции о „Четырех Георгах“ и для этого побывать в Ганновере… Если я возьмусь за эту тему, то у меня неизбежно сорвется с языка что-нибудь непочтительное, а так как я не чувствую некоего веления свыше выполнить эту работу, то, пожалуй, лучше подыскать что-то другое…» Тема и привлекала и отпугивала его. Только что завершенный «Эсмонд» оканчивался водворением на престол первого Георга, и писатель с удовольствием продолжил бы рассказ об Англии того времени. Но, с другой стороны, он знал, что его описание королей и придворной жизни поневоле будет выдержано в обличительных тонах. Семь лет назад, в 1845 году, Теккерей, тогда еще никому не известный сотрудник «Панча», мог себе позволить опубликовать на страницах этого юмористического журнала «дерзкие» стихи под названием «Георги», где давал короткую и язвительную характеристику каждому из королей[10]. Но теперь автор прославивших его «Ярмарки» и «Пенденниса» («Эсмонд» тогда еще не вышел) не хотел бы рисковать недавно и с таким трудом завоеванным положением в обществе и благосклонностью сильных мира сего. Однако, признавая, что разумнее отказаться от этих лекций, он в том же письме не без улыбки замечает: «Именно поэтому я и примусь за них». Писатель посещает Ганновер и, вернувшись в Лондон за полтора месяца до отплытия в Америку, садится за работу, рассчитывая прочесть там «Георгов», «когда всем наскучат… старые, набившие оскомину юмористы». Именно в это время Теккерея, вынужденного платить дань своей популярности, наперебой приглашают знатные леди и лорды: он посещает обеды, вечера, завязывает новые знакомства… Вскоре писатель сообщает, что окончательно оставил мысль о «Георгах».
