Читаем без скачивания Аватар судьбы - Анна и Сергей Литвиновы

За восемь лет жизни в столице я обзавелся многими друзьями-приятелями. Этому способствовал мой общительный характер, а также советы моих учителей из Лэнгли – как можно чаще бывать на виду и обрастать как можно большим количеством связей, потому что никогда не знаешь, кто и почему сможет вдруг оказаться тебе полезным. Один из моих однокурсников имел очень подходящее (для моих целей) место работы. Его контора, будучи филиалом некоего советского учреждения, помещалась на первом этаже старинного жилого дома. Переделанная при социализме из когдатошней барской квартиры, она представляла собой четыре комнаты, расположенные одна за другой, покоем. Мой приятель сидел в самой первой комнате. У него же имелись ключи от помещения целиком. По вечерам он запирал всю анфиладу комнат. По правилам ключи требовалось сдавать на вахту, однако она находилась в другом корпусе, и он обычно ленился и этого не делал, а местные режимщики смотрели на нарушение сквозь пальцы. По утрам, правда, ему требовалось прибыть на работу минут на сорок раньше положенного, чтобы отворить помещение и запустить туда уборщицу. Приятель мой не скрывал, что собственную недисциплинированность он порой использует в личных целях: приводит по вечерам на службу любовницу – в одной из комнат учреждения располагался старый, продавленный, дореволюционный диван.

У данного места имелось, в моих глазах, еще одно достоинство: оно располагалось буквально в двух шагах от ежемесячника, в котором служил мой объект Колядушкин. Мне помогло и то, что он, как и положено человеку творческой профессии, засиживался на службе допоздна – когда мой приятель уже давно запирал свое учреждение. В намеченный день я попросил у товарища ключ – за бутылку коньяка и обещание рассказать пикантную историю он охотно мне его предоставил. В комнате, которой начиналась контора, я быстренько прибрался, не оставив на столах ни единой бумаги. Все, что могло выдать мирный характер организации, – тома проектной документации, арифмометр, счеты, железный чайник – попрятал в шкафы. Больше того! Я приобрел в «Книжном мире» на улице Кирова портрет Дзержинского – вот уж не думал, что когда-нибудь потрачу собственные два рубля девятнадцать копеек на изображение рыцаря революции, предтечи сталинских заплечных мастеров! Портретом Дзержинского я временно заменил мирный пейзаж на стене учреждения. И потом тщательно задернул гардины, а настольные лампы отрегулировал так, чтобы при включении они сразу ослепляли вошедшего. После этого я замкнул помещение и отправился караулить свой объект.

Колядушкин вышел из подъезда литературного журнала в половине десятого, в самом радужном настроении, что-то насвистывая. Не иначе как предвкушал очередное свидание. Я подошел к нему – выглядел я внушительно и неприступно. Именно такими, мне кажется, представляют себе простые советские люди сотрудников тайной полиции. «Гражданин Колядушкин?» – я сунул ему под нос свое якобы удостоверение. Я не стал связываться ни с умельцами из Лэнгли, ни с моим тайным источником из советских спецслужб, чтобы мне предоставили настоящую или аутентичную ксиву советской госбезопасности. Это удостоверение я нарисовал сам, исходя из своего вкуса и представлений. И полагал (как оказалось, совершенно справедливо), что Колядушкин перепугается настолько, что ему не будет никакого дела до того, каким шрифтом выведено в удостоверении имя капитана Арефьева.

– Да, я Колядушкин, – пролепетал бедный поэт.

– Пройдемте, – молвил я. Тот перепугался еще больше. Страх перед органами госбезопасности к тому времени еще отнюдь не выветрился из простых советских людей. К тому же каждый или почти каждый житель державы с гордым названием СССР был поставлен властями и законами в такое положение, что его всегда было за что посадить. Гомосексуализм, конечно, ужасная провинность, однако если бы не она, все равно почти любого можно было взять – за антисоветский анекдот, или мелкое хищение (унес с работы стопку бумаги), или тунеядство. Когда я, храня суровое молчание, довел старшего литсотрудника до подготовленной мною конторы, страх выел его почти до сердцевины.

В импровизированном офисе я дозволил ему сесть, устроившись напротив. Лампа била ему в глаза. Я сказал, что мы, имея в виду тайную полицию, в курсе всех его мужеложеских похождений, однако не собираемся возбуждать против него никакого дела по соответствующей статье. Тут он не мог поверить в собственное счастье и, по-моему, готов был пасть передо мной на колени и целовать мои ботинки.

– Пока не собираемся вас сажать, – подчеркнул я. – Однако меня интересует ваш подельник, гражданин (я назвал фамилию Петюни). Знаете такого? – Колядушкин мелко закивал. – Встречались с ним в интимной обстановке? – Он продолжал кивать. – Пишите на него подробные показания, – сказал я.

– А что писать? – с готовностью вопросил поэт.

– Я вам продиктую. Я, такой-то, являясь активным гомосексуалистом, нахожусь в извращенных отношениях сексуального характера с таким-то (фамилия, имя, отчество Петюни). А дальше – подробности. Когда, где, сколько раз.

Хоть эта операция оказалась моим первым настоящим активным мероприятием, несчастного гомосексуалиста я расколол и завербовал настолько просто и быстро, что особого удовлетворения или довольства мне мое достижение не доставило. Я испытывал лишь чувство брезгливости и отвращения – не по отношению к девиациям Колядушкина, а к тому, сколь легко он и сам во всем сознался, и сдал своего приятеля. Я взял с бедного поэта подписку о неразглашении и отпустил его подобру-поздорову. После этого я снял со стены Дзержинского (он мне еще мог пригодиться) и вернул на столы затрапезной проектной конторы счеты, арифмометр и тома мирной документации. Теперь мне следовало подготовиться к вербовке Петюни.

Я продолжал следить за ним. Жаль, но его обычные маршруты проходили вдали от конторы, которую я использовал под «офис КГБ». К тому же задним числом я стал думать о шаткости подобного прикрытия. Ладно впечатлительный, до жути перепуганный Колядушкин – он, видно, не усек изначально мирного духа, царящего в учреждении. Однако Петюня был, насколько я понимал, совсем иным человеком. Он врач, а значит, по определению должен быть товарищем решительным и наблюдательным. Вдруг я чего-то не учел в антураже комнаты, и он заметит мой блеф? Или неожиданно туда заявится «на огонек» незваный гость вроде проверяющего из головной конторы или уборщицы? Вдобавок Петюня работал в «кремлевке», следовательно, почти наверняка в ходе проверок имел с «кагэбэшниками» контакты. И даже, есть вероятность, был советской контрразведкой уже завербован. От подобных вопросов и недоумения с его стороны я всегда мог отбояриться – ведь в советской тайной полиции наверняка было и есть такое количество палуб, отделений и надстроек, что одна из них может не иметь никакого представления о деятельности других. Но Петюня – все равно фигура гораздо более серьезная, и подход к нему требуется значительно более вдумчивый, чем к Колядушкину.

Миновало еще несколько месяцев, в ходе которых я время от времени наблюдал за Петюней и его квартирой. Я заметил, что по четвергам его мать-пенсионерка, весьма модная и экстравагантная дама, обычно отправляется на другой конец Москвы навещать подругу – там у них действует своего рода женский клуб, на заседаниях которого старушенции сплетничают, балуются наливочкой и играют в преферанс. И вот в один из четвергов, когда маман отсутствовала, а мой объект отдыхал дома после дежурства, я заявился к нему в квартиру. Тон мой, заранее решил я, должен быть совсем иным, чем с несчастным Колядушкиным – гораздо более уважительным и доверительным.

В те давние времена никто не использовал в Москве домофоны или даже «глазки» в дверях квартир. Открывали без боязни, максимум – спрашивали, кто там. Петюня даже не поинтересовался, отворил после третьего звонка. Вид у него был заспанный. Я коротко отрекомендовался: «Я из комитета госбезопасности, капитан Арефьев. Разрешите войти?» Мой второй оппонент держал себя, в отличие от Колядушкина, с достоинством. Предложил пройти в комнату, усадил. По старомодной интеллигентской традиции предложил чаю. Я отказался и в унисон своему визави участливо поведал, что, увы-увы, на него, Петра Аркадьевича такого-то, милицией заведено уголовное дело за мужеложество. Против него получены показания, и если мы (подчеркнул я) не примем срочных мер, все может окончиться очень плохо: суд, приговор и лагерь. Не говоря о том, что, разумеется, его исключат из рядов КПСС (а Петюня был партийным – как подавляющее большинство работавших на Грановского) и уволят с работы с волчьим билетом.