До 1917 года рабочие рассчитывали на то, что профсоюзы и даже партия будут действовать в их интересах. Но теперь обе организации стали всего лишь частью государственной экономической машины, побуждавшей рабочих к конфликту только с частными работодателями. В 1925 г. даже профсоюзная газета “Труд” жаловалась, что профсоюзы увольняют и штрафуют рабочих вместо того, чтобы заниматься защитой их интересов. Можно предположить, что настроения в цехах были неоднозначными (правда, исследования образа мыслей рабочего класса того времени до сих пор находятся в зачаточном состоянии). Происходило множество дискуссий и забастовок, в основном связанных с проблемами жилья, снабжения продовольствием, несвоевременной и недостаточной оплаты труда или конфликтов с конкретными администраторами. В этих дискуссиях профсоюзы почти никогда не поддерживали рабочих.
Несмотря на то, что проблема нуждается в дальнейшем исследовании, кажется, что протесты рабочих не имели связи с возникновением какой-либо из оппозиционных групп внутри партии. Фактически большинство рабочих относилось к партии как к “ним” — части структуры власти, с которой они принуждены иметь дело. Политические и производственные собрания считались “скучными” и избегались, несмотря на то, что имели отношение к насущным интересам рабочего класса, таким, как заработная плата или жилье. Разумеется, некоторые рабочие рассматривали вступление в партию как возможность повысить свой жизненный уровень, квалификацию, ускорить продвижение по службе и главное — возможность вырваться из своей среды. Со своей стороны, партийные рабочие нередко жаловались, что рабочий класс заражен буржуазными настроениями и “мелкобуржуазным индивидуализмом”.
Таким образом, взаимоотношения партии и класса, чьи интересы она представляла на словах, в конце 1920-х гг. заметно охладились. Для партии “рабочего класса”, взявшейся за большую программу индустриализации, такое положение было обескураживающим, если не опасным.
Отношения с крестьянами были и того хуже. В лице крестьянства большевики имели дело с единственным классом, сохранившимся с дореволюционных времен в своем изначальном виде. Конечно, революция и гражданская война укрепили наиболее традиционные основы российского сельского хозяйства, что вело к малой его продуктивности. Помещики располагали более передовым сельскохозяйственным оборудованием и использовали более передовые агротехнические приемы, что позволяло им в предвоенный период выращивать наибольшее количество зерна. Но их хозяйства были экспроприированы и в основном поделены между крестьянами. Подобное же случилось и со “столыпинскими” крестьянами, у которых были отняты их обособленные наделы, а сами они были либо изгнаны из деревни, либо вновь поглощены сельской общиной. Огороженные владения были вновь разбиты на полосы и часто становились объектом дальнейших переделов; современный севооборот отвергался, если он не сочетался с общинным способом земледелия. Таким образом мир достиг в российской сельской жизни такого влияния, какого прежде у него никогда не было. Все это прямо вытекало из принятой в 1917 г. большевиками программы социалистической революции, но нельзя сказать, что теперь это их устраивало.
Несмотря на то, что во владение крестьян перешли новые земли, даже их наделы после 1917 г. имели тенденцию к сокращению. Проблема состояла в том, что миллионы безработных и голодных рабочих устремились из городов в деревню, в надежде снова осесть на землю. Многие из них получали во владение общинные наделы, на которые они все еще могли претендовать. Весьма вероятно, что революция усилила раздоры и споры внутри крестьянских семей, что побуждало молодое поколение отделяться и заводить собственное хозяйство. В результате всех этих новых приобретений общее число семейных хозяйств выросло с 17–18 млн. в 1917 г. до 23 млн. в 1924 г. и до 25 млн. в 1927 г. Средняя величина хозяйств также сократилась, и это вопреки земельным конфискациям у помещиков, церкви и государства в 1917 г. Это вело к тому, что произведенный продукт скорее предназначался для пропитания, чем для продажи.
Продолжающееся дробление крестьянских хозяйств и возврат к примитивной агротехнике стали сильно тревожить правительство. Оно было занято составлением амбициозных планов индустриализации, и потому требовалось больше производить и продавать продуктов питания. А политика правительства в сельском хозяйстве только усложняла положение. Наиболее преуспевающие и производящие наибольшее количество продукта крестьяне облагались самым большим налогом, на них оказывалось политическое давление куда более сильное, чем на более бедных их собратьев. К тому же крестьяне подозревали, что возможен возврат к продразверстке, как это было в 1918–21 гг.
Все эти факторы нашли отражение в статистике сельскохозяйственного производства, особенно по зерну, самому важному для существующего режима продукту питания. Действительно, продуктивность сельского хозяйства быстро выросла после своего катастрофического падения в 1920–21 гг., но так и не достигла довоенного уровня. Урожай 1926 г., достигший 76,8 млн. т., был сравним с рекордным урожаем 1914 г., когда было собрано 81,6 млн.т. зерна (год был поразительно благоприятным). Но уровень 1926 г. никогда не был превышен, и после началось неуклонное падение урожайности. К тому же нужно было дополнительно прокормить еще 14 млн. человек: в 1914 г. производилось 584 кг. зерна на человека, в 1928–29 гг. только 484 кг., в то время как правительство планировало колоссальный рост численности промышленных рабочих, которые продовольствия не производили, но потребляли. Более того, итоговый результат был еще меньше, чем в 1914 г., так как снизилось значение одного фактора, которому Сталин, напротив, придавал чрезмерное значение с целью создать впечатление умышленного сокрытия большого количества зерна. Речь идет о том, что крестьяне, поскольку официальные цены на зерно оставались низкими, часть хлеба переводили на самогон (незаконно произведенный крепкий спиртной напиток). Таким образом получалось, что истраченное на него зерно как бы не было произведено вовсе.
Разумеется, большевики никогда и не помышляли разрешить сельскому хозяйству России коснеть в виде мелких и примитивных хозяйств. Они всегда планировали создание крупных механизированных ферм, находящихся в общественной собственности. Обнародованный ими в 1917 г. “Декрет о земле” был тактическим отступлением от стратегической линии, и теперь они намеревались к ней вернуться. В последние годы своей жизни Ленин считал, что в целом эта “коллективизация” сельского хозяйства должна проводиться в жизнь постепенно. По его мысли, партия должна была поощрять создание образцовых хозяйств, чье процветание и высокая производительность должны были со временем убедить крестьян присоединиться к ним.
Какое-то число коллективных хозяйств к тому времени уже существовало. Некоторые из них с поддержкой и помощью партии были созданы во время гражданской войны. В целом их можно разделить на три типа: 1) коммуна, где вся собственность была общей, часто с совместным проживанием и воспитанием детей; 2) артель, где каждое семейное хозяйство владело собственным домом и небольшим земельным наделом, а равно и орудиями, необходимыми для его обработки, в то время как остальная земля и прочие ресурсы были обобществлены; 3) ТОЗы, или “товарищества по совместной обработке земли”, где некоторые или все поля обрабатывались совместно. Последняя категория лишь немногим отличалась от традиционной деревенской общины с традиционной для нее помощью, или обычаем помогать друг другу в самое напряженное время полевых работ. Поэтому неудивительно, что большинство коллективных хозяйств существовало в виде ТОЗов. Совершенно очевидно, что по крайней мере некоторые из них оставались обыкновенными деревенскими общинами, провозгласившими свой “коллективный” статус для снижения уровня налогообложения.
В дополнение к этим трем типам коллективных хозяйств существовали еще и совхозы, или государственные хозяйства, где люди получали фиксированную заработную плату, подобно промышленным рабочим. Даже вместе совхозы и коллективные хозяйства по статистике 1927 г. занимали менее 2% всех обрабатываемых земель. Тем более примечательно, что доля производимой ими продукции была гораздо выше: в 1927 г. она составила около 7,5%. Принимая во внимание этот факт, становится понятным, почему партия стремилась начать “коллективизацию” как можно раньше. Однако на деле на протяжении всех 1920-х гг. партия заметно запаздывала в выполнении своей политической программы.
Отчасти это объясняется слабостью сельских советов. Теоретически советы должны были взять на себя функции местной администрации, оставив для крестьянского мира (теперь переименованного в “сельскую общественность”) вопросы землевладения и агротехники. Однако на практике мир продолжал собирать местные налоги и исполнять функции местной администрации, как было и до революции. В 1927 г. в “Известиях” была опубликована статья, показавшая, что именно мир, а не совет является до сих пор основой местного управления в большинстве деревень, что создает сложности во взаимоотношениях со следующим властным уровнем — волостным советом.
