Читаем без скачивания Сценарий убийства - Д. Баффа

– Но кажется, временами вы говорите слишком заумно. И еще… Эти жесты левой рукой… Ну, как мне объяснить… Когда правая засунута в брючный карман. Вы чрезмерно жестикулируете левой. Вот, смотрите…

Он помахал в воздухе левой рукой, нарочно утрируя мою манеру.

– Сделайте жест более четким. Используйте движение руки, чтобы подчеркнуть слова. Наверное, вот так. Ха… Надеюсь, овчинка будет того стоить.

Ссутулившись в кресле, Рот провел ладонями по стрелкам на брюках. Потом, задумчиво наклонив голову, с интересом взглянул на меня.

– И кстати… Сколько дней вы потратили, чтобы свести вступительную речь в одно целое?

Беззаботно пожав плечами, я покрутил головой, решив, что лучше не ввязываться в обсуждение. Рот и без того почти докопался до сути.

– Я бы не сравнил вас с киноактером. Скорее, вы актер театральный. – Сложив руки на груди, Стэнли Рот еще больше наклонил голову, продолжая с интересом меня разглядывать. – В кино можно снимать кого угодно… И далеко не любой киноактер способен работать на сцене. Для Мэри Маргарет было огромной проблемой запомнить две строки текста, она ни разу не прочла сценария до конца. Что не имело особого значения для съемок, ибо в кино текст не так важен – главную задачу решает изображение. Ей приходилось помнить максимум несколько слов. И потом, мы могли переснимать кадр до тех пор, пока не получалось как надо. Но на сцене! Нет, невозможно…

Встав с кресла, он некоторое время молчал, потом с силой хлопнул ладонью по углу стола, словно по барабану. Казалось, от этого звука Рот пробудился – голос его стал более уверенным и даже напористым.

– Актеры, хорошо чувствующие себя и на сцене, и в кадре, всегда скажут, что на сцене лучше. Они предпочитают выступать «вживую» перед залом. Там своя энергетика, там есть особое чувство, которое не возникает перед камерой.

Отвернувшись к окну, Рот посмотрел в смутно-синее вечернее небо. Мне показалось, он забыл, что собирался сказать. Внезапно повернувшись, он сделал жест левой рукой – в той же манере, что и я.

– Актеры живут этим моментом. Они говорят со сцены слова и, играя роль, знают, что находятся в самом центре внимания. Они чувствуют реакцию зала. Эта реакция не воображаемая, ее ощущаешь вполне физически. – Рот внимательно смотрел на меня. – Сегодня вы чувствовали эту реакцию, не так ли? Вы говорили публике, что произошло той ночью, когда Мэри Маргарет была убита. Убита в то время, когда я спал в другой комнате. Знаю, вы почувствовали их отклик. Об этом говорило ваше лицо – изумление, отвращение, презрение… Когда вы сказали, что такая картина имеет смысл в одном случае – если я нарочно организовал спектакль, желая подставить самого себя, в вашем голосе слышалось презрение. Когда вы настаивали, что никто не способен на такую глупость…

Рот замолчал, словно что-то вспомнив. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем, недоуменно приподняв брови, взглянул на меня.

– Вы утверждали, что никто не выпустит в прокат сюжет, в котором убийца настолько глуп, что убивает собственную жену, умудряется избавиться от орудия преступления и отправляется спать, запросто оставив окровавленную рубашку в корзине для грязного белья. Интересная речь. В ней есть экспрессия, не так ли?

– Я не говорил насчет экспрессии, – пробормотал я.

Не сводя с меня глаз, Рот продолжал, уверенный в своей правоте:

– Но вы чувствовали, не так ли? В этот момент вы поняли, что овладели их вниманием. Не только вниманием присяжных. Вас внимательно слушали все собравшиеся в зале.

Сам не желая того, Рот показывал ситуацию в совершенно новом для меня ракурсе.

– Актер, выходящий на сцену, заранее учит текст, придуманный кем-то другим. Он проговаривает его многократно, раз за разом – и в каждом спектакле говорит всегда одно и то же. Часто он делает это годами, в одной и той же постановке, каждый вечер играя одну и ту же роль. Но вы сами пишете текст… Пишете или придумываете его прямо на сцене, – испытующе глянув на меня, предположил Рот и начал расхаживать по комнате. – То, что я слышал сегодня, вы написали заранее, так?

Продолжая нервно ходить туда-сюда, он строго посмотрел на меня из-под нахмуренных бровей.

– Кое-что я набросал до выступления.

В улыбке Рота отразилось недоверие. Он думал, что я писал речь на бумаге от начала до конца и выступал как артист, воспроизводя роль по памяти. В буквальном смысле он ошибался, но я решил не рассеивать его иллюзий. Некоторых вещей подзащитному лучше не знать.

– Вы играете роль один раз. И всякий раз повторяете вступительную речь перед новой аудиторией, то есть перед новым судом присяжных.

Рот быстро шагнул обратно к столу, упал в кресло и замер в задумчивой позе, лениво возложив одну руку на спинку и подперев запястьем подбородок. Взгляд Стэнли Рота, будто скучая, блуждал в пространстве возле моего плеча, потом замер.

Рот убрал руку из-под подбородка и, расставив пальцы, сделал неопределенный жест, направленный куда-то вдаль.

– Вы – актер, и вы сами пишете текст для спектакля, который никогда не поставят во второй раз. Но вы всегда играете одну роль, не так ли? – спросил Рот.

В конце каждой фразы его взгляд словно нехотя возвращался ко мне. Глаза оставались почти неподвижными, и зрачок двигался реже, чем рождались слова.

– Это роль поверенного по уголовным делам или, вернее, защитника, который всегда обращается к залу… Точнее, обращается к суду присяжных… Всякий раз вы обращаетесь к двенадцати разным людям. Но всегда – к двенадцати неизвестным вам людям. Вы выступаете перед аудиторией, состоящей из незнакомцев, чтобы убедить их в своей правоте. Как вы этого добиваетесь? У актера есть текст его роли… То есть художественный вымысел, который нужно лишь воспроизвести. Но у вас… У вас есть текст, вами написанный, текст о чем-то вполне реальном, происшедшем на самом деле, и задача не просто дать залу удовольствие от зрелища, но убедить. Задача не просто сорвать аплодисменты за свою игру… Нет, вы желаете добиться от них конкретного действия – добиться решения, от которого будет зависеть, виновен или не виновен в убийстве ваш подзащитный, будет ли жить клиент – тот самый, интересы которого вы представляете. После спектакля актер возвращается домой, удовлетворенный своей игрой. А с чем возвращаетесь вы? Что испытываете? Удовлетворение? Удовольствие? Почему? Вы донесли до аудитории какую-то правду? Или, наоборот, неправду?

Увидев в моих глазах негодование – секундную вспышку, которую я не успел погасить, Рот разошелся по-настоящему. Он выпрыгнул из кресла, вцепился в стол и вперил в меня суровый взгляд.

– Вас разве не беспокоит факт, что с такой замечательной игрой ваш зал отпустит на свободу настоящего убийцу?

– Хотите знать, не будет ли этот факт беспокоить меня, если я заставлю именно этих присяжных дать вам свободу?

– Я знаю, вы мне не верите, – с раздражением парировал Рот. – Хотя мысль о том, что я виновен, упрятана в вас достаточно глубоко. Я невиновен, но это не важно. Не важно для вас. Раньше я не понимал… Вас действительно не интересует, как все произошло. Это не меняет вашего поведения. И не влияет на ваши ощущения. Потому что…

Рот замолчал, и в его глазах появилось знакомое выражение – тот самый цепкий, оценивающий взгляд. Взгляд, многое говоривший о своем хозяине: этот человек считает, что видит твои слабости и знает, как их использовать.

– Важно одно… Есть только одна причина, по которой вы это делаете, одна причина, по которой вы любите свое дело, не так ли? В сущности, вы всегда играете роль. Не в этом ли правда? Вы – актер в самой своей сути, очень хороший актер. И, как всякого хорошего актера, вас опьяняет собственная игра.

– Что, думаете, все вокруг вас – это игра? Полагаете, каждый человек – актер? В моей работе вы не увидели главного, – возразил я, встав с места.

Я устал следить за Ротом. Устал от его ужимок, от манеры раскладывать все в выбранных им понятиях. Стоя у застекленной раздвижной двери, я слушал урчание выезжавших со стоянки машин. Негромко разговаривая, к воротам шли две женщины – вероятно, актрисы, снимавшиеся в эпизодах и возвращающиеся домой после долгого съемочного дня на площадке. От проходившего в километре шоссе доносился монотонный гул. Вокруг были звуки обычной жизни, казавшейся вполне нормальной и не пересекавшейся ни с территорией «Блу зефир», ни с производимыми студией сказками. Обернувшись, я сказал:

– Я не актер. Я не опьянен своей игрой… По крайней мере я на это надеюсь. Я не похож на картонного киногероя, по ходу сюжета роняющего затертые фразы о разумном сомнении или доверии к тому или иному свидетельству. На самом деле я верю в то, что говорю. Это правда. Я не читаю текст и не играю роль. Я отстаиваю доводы в суде. И люблю свое дело за возможность подойти к доказательству как к процессу.