Читаем без скачивания Камуфлет - Антон Чижъ

Модль подставил листок к неверному свету фонаря. Послание гласило:

Твоему недугу готово лекарство. Найдешь в прежнем месте.

Пользуйся незамедлительно. Наш друг выздоровел окончательно. Соседи не дремлют, но сильно нервничают. Береги себя.

Письмо он порвал и клочки отправил волнам Фонтанки, ленивым и покойным.

Августа 7 дня, лета 1905, около десяти, +19 °C

Особняк князя Одоленского

Никто не шевельнулся. Джуранский посмотрел на Курочкина с немым вопросом: «Это что, собственно, такое?». Старший филер ответил взглядом: «А я тут при чем, кто из нас ротмистр сыска, в самом деле?» И оба уставились на своего начальника.

А Ванзаров безмолвствовал. Его разум пребывал в вязком оцепенении. Время текло сиропом.

Сразу и не поймешь: от чего приличный господин скорчился старой куклой, от чего лег на пол и прыгает, как в горячке. Штабс-ротмистр сучил по паркету каблуками лаковых ботинок скользким визгом. Руки болтались веревками, но левая намертво сжимала разодранную скрипку. Из горла его торчали куски резонатора с обрывками струн.

— Ротмистр, мать вафу, всех сюда! — рявкнул Родион Георгиевич и кинулся к телу.

Но помогать невозможно: осколки перебили вены, застряв глубоко. Стоит коснуться — из раны ударит фонтан. Каждый толчок крови близит агонию.

Меншиков задыхался. Вдруг веки дрогнули, глаза открылись, вполне осмысленно. Он собирал последние силы, стараясь что-то сказать. Но только хрипел, открывая по-рыбьи рот.

— Все будет хорофо, помофь близко, — прошептал коллежский советник.

Кажется, штабс-ротмистр улыбнулся, а может, боль исказила рот.

— Потерпите, голубчик, — не очень понимая смысла, проговорил Ванзаров.

— Он… — вдруг явственно произнес Кирилл Васильевич и захрипел.

— Кто, кто?

— Нас…

В горле булькнуло, стекленеющие глаза полезли из орбит, он задрожал, напрягся и вытянулся.

И вдруг отчетливо сказал:

— Убьет…

— Имя, Кирилл Васильевич, только имя!

Штабс-ротмистр затих. Чудо опоздало.

Чтобы вытащить остатки деки, пришлось с силой разгибать холодные пальцы. Инструмент мог рассыпаться в любую секунду: нижняя стенка выворочена с корнем, дерево острыми зубцами торчит наружу.

Неожиданно быстро прибыл Лебедев. Вбежав в кабинет, громогласно заявил:

— Сколько еще трупов найдется в этом доме? Тащите все, чтоб трижды не ездить, да!

Родион Георгиевич протянул остатки скрипки:

— Взорвалась во время исполнения. Осколками господину Менфикову снесло горло. Смерть была скорой, но мучительной. Вам остается установить, как такое возможно.

Лебедев осторожно принял инструмент, покрутил и даже крякнул от изумления:

— А я-то надеялся, что удивить меня уже невозможно.

— Гремучая ртуть исключается?

— Безусловно. Ясно, что взрывчатое вещество заложили внутрь скрипки, а там трения нет. Но что это — ума не приложу… Искры не было?.. И удара сильного?

Были даны уверения, что жертва не протирала скрипку перед исполнением. И свеча рядом не горела.

— Бикфордов шнур, видать, тоже того… — закончил Аполлон Григорьевич. — Вот неприятность.

Хлопнула входная дверь парадной лестницы, нарастающим грохотом накатил топот множества ног.

Два плечистых охранника в штатском завладели распахнутым дверным проемом, после чего вбежал Ягужинский. И слепой ощутил бы, какая ярость клокочет в полковнике.

— Что тут происходит? — сквозь зубы прорычал он.

Коллежский советник миролюбиво объяснил, что вызвал начальника охраны двора потому, что погиб его подчиненный.

— Как он оказался в этом доме? — еле сдерживаясь, процедил Иван Алексеевич.

Ванзаров обещал объясниться с глазу на глаз.

Полковник позволил себя увести. И немедленно узнал о событиях, случившихся за последние четыре часа, впрочем, без упоминания имени Берса. Когда он услышал, что помощник оказался предателем и наверняка лично подбрасывал письма, гнев резко сменился на милость, а профессиональные качества чиновника полиции были отмечены комплиментом. Но предложение объединить дела Одоленского и Меншикова в одно производство полковник отверг и добавил:

— Никакого дела Меншикова нет. Бытовое происшествие с несчастным исходом. И только.

— Как же это представить?

— Погиб от несчастного случая. У себя дома. У вас есть дело поважнее.

— В таких обстоятельствах я не смогу им заниматься…

— Сможете. Нашли одного заговорщика — найдете остальных.

Агенты охраны двора Его Императорского Величества действовали примерно. Тело завернули в мешок и с большими предосторожностями погрузили в закрытую карету. Остатки скрипки отняли у Лебедева, полы протерли, а обслуге приказали убираться из особняка немедля, дав на сборы десять минут, причем молчать обо всем увиденном как немым. Ягужинский лично пообещал вырвать язык каждому, кто хоть слово пикнет.

Дом опустел, свет погас, парадную дверь опечатали, а на улице оставили филерский пост с широкими полномочиями.

Закончив подчистку, полковник обратился к Ванзарову:

— Завтра телефонируйте. Здесь больше не появляйтесь. Жду успехов! — И символически отдал честь.

В данную минуту коллежского советника интересовали не грядущие успехи, а нынешние обстоятельства: куда делся Лебедев, даже не простившись, и кто находится в пролетке, прячущейся во тьме улицы.

Августа 7 дня, лета 1905, после одиннадцати, +18 °C

Недалеко от особняка, потом на Малой Конюшенной улице

Он бесстрашно вступил в темноту и приказал:

— Николай Карлович, выходите немедленно. И не вздумайте прятаться, я знаю, что вы здесь.

От стены отделилась тень, приблизилась нерешительно. Лицо Берса разглядеть не было возможности, но хотелось надеяться, что застуканный коллежский асессор стыдливо прячет взгляд.

— Вы что себе позволяете? — от души набросился Ванзаров. — Слово дали, что у синематографа отстанете. Какого рожна потафились за нами? Что за игры для чиновника Департамента полиции! Уголовных романчиков перечитались? Так быстро их забудете! А племянница где?

Из пролетки поднялась другая тень и виновато вздохнула.

Родион Георгиевич разразился сухими аплодисментами:

— Браво, господа! Такой глупости от двух взрослых людей, я давно не видал. Честное слово посадил бы обоих в «сибирку», чтобы ума набрались.

— Ну, зачем так кипятиться, право… — извиняющимся тоном проворковал старший Берс. Антонина тем временем спряталась за его спиной.

— Не кипячусь, я в бефенстве!

— Искренне прошу меня простить, из самых лучших побуждений…

— Из лучфих? А если бы погибли?

— Ух ты, такое было возможно? — с удивлением высунулась барышня.

— О Господи! — в отчаянии выдохнул коллежский советник.

— Мы, то есть я, конечно виноват, но, что там произошло? — поинтересовался Николай Карлович. — Почему прибыл какой-то отряд? Где Меншиков? Объяснитесь, прошу вас…

— Фтаб-ротмистр погиб в результате несчастного случая… Благодарю за помофь, оказанную следствию. Требую, чтобы вафа племянница не выходила из дома, пока ситуация не прояснится. Считайте Антонину Ильиничну под домафним арестом. На дачу не ездить. Профайте…

И Ванзаров ушел в темноту. А Николай Карлович прошептал ему вслед:

— Думаю, это начало большой дружбы!

Коллежский советник свернул в темный проулок напротив особняка, где и обнаружил полицейского филера. Агент заступил на пост около восьми, но в блокноте наблюдений, который передается со сменой, не было зафиксировано ни одного визита за весь день. Только почтальон приносил телеграмму, но его дальше порога не пустили. Значит, взрывчатка оказалась в скрипке раньше. Может, кто-то из слуг постарался?

Кандидата два: Бирюкин и неизвестный осведомитель полковника. Кавалерийского «охотника» можно исключить смело. Остается один из слуг.

Сразу следует вопрос: для кого предназначался заряд? Может, запасная бомба для князя, если он не станет втирать порошок? Нет. Одоленский даже не притрагивался к коллекции, да и логика первого злодеяния говорит о том, что убийца не сомневался в успехе. Тогда для чего эта мина? Судя по всему, убийца точно знал, кто возьмет скрипку.

Другой вопрос: мог ли Ягужинский отдать приказ своему агенту снарядить взрывчатку? То есть заранее подготовить смерть для личного помощника? Это противоречит не только логике, но и здравому смыслу. Полковнику первому был нужен предатель живым. Вывод: домашних надо исключить. Тогда кто же?

Родион Георгиевич подбодрил филера и настоятельно попросил следить за особняком в оба глаза: фиксировать любую мелочь и глупость, даже если папа римский вдруг ошибется дверью и постучится за милостыней. И откланялся.