я знаю, из какого каземата я увижу ваш отъезд, и буду наблюдать оттуда.
– Из какого каземата?
– Не скажу! Вы не имеете права быть рассеянным в такую важную минуту отъезда… Вам нельзя оборачиваться… Вы будете знать, что я там и молюсь за вас…
– Благодарю вас, – бормотал он.
– Спите, я этого хочу… А в два часа будьте здесь…
Она протянула ему свою тонкую руку, на которой он, наклонившись, запечатлел долгий поцелуй. Он ушел в свой каземат взволнованный, счастливый. Ему казалось, что он чувствует, как она разделяет его любовь.
Его ожидал солдат, состоявший при нем в качестве ординарца. Он отпустил его, приказав разбудить ровно в половине второго под утро. Весь переполненный сладкими мечтами и радостными надеждами, Морис Рембо уснул – ведь она этого требовала…
* * *
Но в течение восьми дней он отвык от продолжительного сна и еще задолго до назначенного времени, в полночь, он был уже на ногах, одетый и готовый к отъезду.
Он проверил, все ли взято с собой: нож, компас, ручной ящик с инструментами, так как на аэроплане нет времени переходить с места на место и все должно быть под рукой. Затем он увидел на стене револьвер лейтенанта, комнату которого он занимал.
Это был револьвер системы «Смит и Вессон». Морис снял его со стены – он был заряжен.
Он подумал, что револьвер может ему пригодиться, а офицер легко найдет себе другой, и положил его в карман.
Ему нужно ждать еще два часа до момента свидания.
Чем заняться в ожидании этого времени?
Он решил спуститься в грот, но там все было готово. Не стоило будить Кердока, приведшего все в порядок накануне и теперь отдыхавшего.
Не отдавая себе отчета, молодой человек очутился у двери комендантской квартиры.
Дверь была полуоткрыта, и он вошел бесшумно, рассчитывая найти у постели раненого старую Оливию.
Но здесь была Кэт.
Она пошла к нему навстречу и, глядя ему в глаза, сказала:
– Мне следовало бы побранить вас за ослушание. Но я не хочу лгать, я была уверена, что вы явитесь задолго до назначенного часа, и оставила дверь открытой для вас…
– Благодарю вас, – сказал он вполголоса. – Мысль, что я должен уехать, покинуть вас, не дает мне спать… А вы?
– Папе плохо, и я предпочла не ложиться. Меня все больше беспокоит его положение. Боже мой! А если он покинет меня! Я пригласила доктора.
Молодой человек хотел ответить ей, но душа его была переполнена.
Он вздрогнул, когда больной позвал:
– Кэт, дитя мое! Иди сюда!
Они подошли к постели вместе.
С блестящими от лихорадки глазами майор спросил:
– Разве еще не пора переменить повязку, Кэт? Мне так больно!..
– Пора, папочка!
И, отыскав склянку и бинты, она сказала вполголоса:
– Когда я переменю повязку, он не будет чувствовать боли в течение двух часов. Доктор, вероятно, прибавил к этой мази болеутоляющее средство, и оно его несколько успокаивает. Бедный папа!..
Она принялась за работу.
– Не помочь ли вам, мисс?
– Я привыкла теперь… Подержите только склянку, вы намажете вату…
И майор Гезей, сжав зубы от боли, не сводил глаз с молодого француза.
Когда перевязка была окончена, он как бы вздохнул легче и поблагодарил дочь взглядом.
Лицо его стало спокойнее, и он медленно отчеканивал слова, снова глядя на инженера:
– Вы уезжаете?
– Да, комендант, сейчас…
– Вы доедете, не правда ли? Нужно доехать…
– Доберусь, комендант!
Майор Гезей продолжительно вздохнул и снова заговорил прерывающимся голосом:
– Нельзя допустить… нельзя, чтобы знамя, находящееся там, наверху… попало в их руки… Японцы представляют собой дикарей, только затронутых культурой… В сущности, они более жестоки, чем китайцы… Если они овладеют Мидуэем, то будут беспощадны… потому что Европа не узнает… А Кэт? Что будет с ней тогда?
Он не докончил. Его худая рука умоляюще потянулась к молодому человеку, схватившему и крепко пожавшему ее.
Стало тихо, и в это время из раненой груди старого воина снова вырвался резкий звук, напоминавший предсмертный хрип.
Морис Рембо хотел отойти от кровати, но майор Гезей, закрывший глаза от истощения, снова открыл их и, указывая на отрывной календарь, сказал:
– Сегодня двенадцатое июня. Когда же вы вернетесь?
– Я вернусь с эскадрой, комендант! Было бы безумием возвращаться на аэроплане, так как у меня имеются только самые первобытные способы для определения пути, и я рискую не найти Мидуэй среди морской пустыни Тихого океана.
– Да, нужно вернуться с эскадрой… Но когда приблизительно?
Всякому другому, кроме этого умирающего, молодой человек сказал бы, что нельзя точно определить, через четыре или пять дней. Но он встретился с глазами Кэт, тоже глядевшей на него вопросительно. Он понял, что им необходимо точно определить число, воплотить их последнюю надежду…
И, подумав несколько мгновений, он объявил:
– Я возвращусь в Мидуэй двадцать первого июня.
– Двадцать первого, – повторил старый воин, – через девять дней! Я буду считать часы! Благодарю вас, мой друг… Да сопутствует вам Провидение, и да возвратит Оно вас нам…
Обессиленный этим разговором комендант лежал неподвижно, с закрытыми глазами и свистящим дыханием.
Доктор Сандерсон, приглашенный девушкой, вошел в эту минуту в комнату. Он взялся за пульс больного, но на лице его нельзя было прочесть мыслей.
Доктор сказал вполголоса инженеру, когда тот прощался с ним:
– Это человек старого закала… У него душа крепко связана с телом, иначе…
– Вы надеетесь на выздоровление? – спросил Морис, когда девушка поправляла подушки больного.
– Нет, – ответил очень тихо доктор Сандерсон. – Легкое поражено раной, которая не заживет.
– Значит, я не увижу его, – сказал Морис, направляясь к двери.
– Наверно… Разве вы думаете возвратиться сюда?
– Я твердо надеюсь, доктор.
– Вы серьезно рассчитываете сделать такое огромное расстояние на этом случайном аппарате, который я только что видел?
– Мой аппарат не представляет аэроплана, законченного в мастерской. Каркас его крыльев слишком хрупок, но все вместе построено настолько основательно, насколько я мог этого желать. Огромное преимущество авиации перед аэростатикой состоит в простоте сооружения частей аэроплана, и если только не изменит мотор…
– Ваш двигатель, по-видимому, прекрасен?
– Несомненно, отличный двигатель. Он действует часами, днями непрерывно. Отсутствие нагревания благодаря громадной скорости, допускающей охлаждение без всякого циркулирования воды, безусловная автоматичность карбюраторов, правильное действие клапанов, совершенство свечей, которые не могут быть замаслены. Все это способствует тому, что мой двигатель ни в чем не уступает лучшим паровым машинам. Скажу больше, он может работать, конечно, несколько слабее, но все же способен действовать при каких бы то ни было жидкостях, при помощи спирта, тяжелого масла – нужно только переменить поплавки
