— Все собрались? — для порядка спросил голова, привязывая корову позади телеги.
Мих кивнул, в одну затяжку прикончил возвращенную цигарку и кинул в колею:
— Кто править будет?
— А хотя бы и ты, — весело отозвался голова. Конечно, ему-то что — еще до заката дома будет, с барышом и покупками…
Батрак кивнул еще раз, перелез вперед. Шлепнутая вожжами корова удивленно мотнула головой — успела придремать стоя — и пошла тяжелой трусцой. Подгонять ее Мих не стал (телегу веска выделила паршивую, чтоб только до места доехать и пометку приемщика получить, а там пусть разваливается), устроился поудобнее.
Немногочисленные провожающие начали расходиться, жена Колая опустила руку с белым платочком и горестно в него высморкалась. Мальчишка по-простому утерся рукавом и уже косился на играющих возле молельни друзей, как вдруг ее дверь распахнулась и во двор выскочил молец. В одной руке он сжимал посох-рогатину, с которым уже тридцать лет справлял обряды, другой придерживал заброшенный на спину узел — объемный и увесистый, как будто овцу туда увязал.
— Постойте! Погодите!
Голова недовольно поморщился, но все-таки велел Миху придержать корову. Молец, и смолоду не водивший особой дружбы со здравым смыслом, к старости стал совсем несносным. Раньше от него с Хольгой хоть откупиться можно было, а теперь, смех сказать, даже пить бросил. Совсем сбрендил на своей вере — ему, мол, Богиня чуть ли не каждый день является, стыдно на нее перегаром дышать.
Узел, а за ним и молец плюхнулись на телегу. Дно крякнуло, корова повернула голову и укоризненно посмотрела на добавившийся груз.
— Видение мне было, — отдыхиваясь, пояснил молец. — Надвигается на нас год Крысы, какового ни мы, ни предки наши еще не видывали, а потомкам дай Божиня вообще появиться.
— Ну и чего? — не понял голова.
— Богиня ткет дороги, а куда мы по ним придем, зависит от нашего выбора, — напыщенно заявил молец. — Я свой сделал.
Мужики со значением переглянулись. Голова украдкой покрутил пальцем у виска, но решил не спорить с полоумным. Пусть прокатится туда-обратно, лишь бы телега не треснула.
* * *
За приговоренными пришли только после полудня. Обычно казни устраивались по утрам, но сегодня виселицу уже успели занять, а на завтра был записан другой «счастливчик». Одноглазый палач, которому из-за неурочной работенки пришлось пожертвовать семейным ужином, ворчал так, что Жар язвительно предложил ему поменяться местами.
— Щас, размечтался, — буркнул палач, нахлобучивая алый колпак с прорезью для глаз, но жаловаться перестал. — Вяжите их, парни!
Наревевшаяся и обессилевшая девушка покорно позволила стянуть себе руки за спиной и поплелась к выходу между двумя стражниками. Следующей паре пришлось повозиться: Жар, решив, что терять уже нечего, отбивался, как схваченный за уши заяц. Заключенные в других камерах радостно орали и свистели в два пальца, радуясь нечастому развлечению.
Но наконец скрутили и вора.
После полумрака подземелья солнце слепило до слез, а воздух казался теплым, словно парное молоко, и таким же душистым. Как, оказывается, прекрасен мир, когда ты его покидаешь! Сразу и воркующих голубей начинаешь замечать, и собачья колбаска на мостовой становится такой трогательной…
Процессия поднялась на помост. Глашатай громко, со вкусом и выражением, зачитал приговор.
Жар жадно высматривал Алька. Если у этого гада есть хоть капля совести, он обязан прийти им на помощь! Всего-то четыре стражника охраны, глашатай и палач, толпу же можно в расчет не брать, в ней от силы пара храбрецов найдется, остальные с визгом и улюлюканьем раздадутся, давая дорогу.
Рыска молчала. Ей страшно было так, что в глазах чернело, самую малость до обморока не хватает. Хоть бы Альк не пришел! Он же сумасшедший, крысиный волк, — чего доброго, ворвется на площадь с каким-нибудь серпом или граблями и устроит резню, как на поляне. А тут женщины, дети… да и стража — она же не виновата, что ей велели охранять приговоренных! Уклониться от боя стражники не имеют права, а значит, полягут все.
Наверное, можно было попробовать использовать дар. Но девушка так устала и отупела от пережитого, что даже не пыталась барахтаться. Будь что будет, значит, такова воля Хольги.
В жиденькой толпе не мелькнуло ни единой белой макушки. Да и вообще народу собралось мало — подумаешь, каких-то бродяг вешают. Вот если бы хотя бы колесовали или за ребро… а тут пять щепок всего удовольствия.
Зато в первом ряду стоял племянник Матюхи, глядя на приговоренных злыми опухшими глазами.
Это было так обидно и нечестно, что вырвало Рыску из оцепенения.
— Неправда, мы твоего дядю не убивали! — крикнула она, шагнув к краю помоста. Стражник поймал ее за связанные руки, оттащил назад. Девушка споткнулась, упала на колени.
Парнишка потупился и попятился. Толпа заворчала. Начались перешептывания: «А с виду такая молоденькая, может, и не врет…»
— Ага-ага. — Палач почесал под мышкой. — Мы тут только невинных каждый день и вздергиваем.
Послышались смешки — большинство зрителей тоже были настроены скептически. Чего только перед казнью от страху не наговоришь, самой пресвятой Хольгой прикинешься.
— Конечно, невинных, — нахально подтвердил Жар. — У виновных-то есть чем от наместника и судей откупиться.
Симпатии толпы снова переметнулись на сторону осужденных. Косого наместника, несмотря на все его усилия по возвеличению Зайцеграда (а может, как раз благодаря им), в городе терпеть не могли, а продажность судей ни у кого не вызывала сомнений.
— Ну так молитесь Богине, — ехидно посоветовал палач. — Она небось гибели праведников не допустит. — И кивнул стражникам: мол, давайте поскорее избавимся от этой обузы, пока лишние слухи не поползли.
Страсть Румза к чистоте и порядку проявилась даже здесь: палачу не приходилось возиться с вышибанием пеньков из-под ног осужденных — достаточно было дернуть за выкрашенный красным рычаг, как кусок помоста эффектно проваливался. На виду оставалась только верхняя половина повешенного. Когда она переставала дрыгаться, тело подтягивали вверх и оставляли на всеобщее обозрение и глумление до завтрашнего утра. Дольше редко: господин наместник ненавидел трупный запах и требовал убирать место казни ежедневно.
Обычно преступников казнили по одному, но дело было скучным, и палач торопился домой. Жара с Рыской поставили рядом, накинули им на шеи петли из толстой гладкой веревки, чтобы именно удавила, а не сразу сломала позвоночник. Девушке из милосердия надели на голову мешок. Рыска честно пыталась молиться, но ничего не получалось. Мысли путались, слова забывались, будто Хольга, оскорбленная ночным злодейством, отвернулась от заблудшего чада — а для Сашия, видать, девушка была слишком мелкой добычей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
