мальчишку в оранжевой рубашке с синими цветами? Или, может, даже мышь?
– Я первым делом так и сделал. Но без результата. – Джон с сожалением разводит руками. – Алан ничего не видел. Вчера ему помогала сестра, и он не знает, что она продала из новой партии вещей. Между прочим, он поделился со мной своими догадками о том, кто в последнее время стоит за многими пожарами.
– Да? – Тимо подходит ближе. – Кто же?
Алан считает, что это китайская текстильная мафия. Они хотят протолкнуть на африканский рынок свою дешёвую одежду. А им мешают такие торговцы, как Алан, и вообще рынок «Гикомба».
– О, интересное предположение, – говорю я. – Значит, тогда для местной текстильной промышленности ничего не изменится, если даже исчезнет одежда секонд-хенд из Европы. Этот пробел сразу заполнят дешёвые китайские товары. – Я вздыхаю. – Господи, как всё сложно. Ясно лишь одно – если наше старое барахло будет по-прежнему тут гнить и отравлять природу, это плохо в любом случае.
Бейза кивнула.
– Да, поэтому мы сейчас поедем в Дандору, а потом потрясём наших читателей информационной бомбой – репортажем в «Мониторе»!
Мы прощаемся с Аланом, а я украдкой в последний раз смотрю на его торговую площадку. Гектор, где же ты? Только бы с ним не случилось ничего ужасного!
* * *
Мусорная свалка Дандора заявляет о себе издалека, задолго до того, как мы её видим. Своей вонью. Мы чувствуем её, или, точнее, нам приходится её терпеть задолго до приезда на место. Вонь невыносимая, смесь помойки, гнили и гари, сладковатая и тяжёлая. Короче, тошниловка!
Когда впереди показались горы мусора, Джон тормознул свой «комби» возле одной из бедных хижин на обочине дороги.
– Подождите меня здесь, – говорит он. – Я нашёл для нас гида, и мы условились с ним о встрече в этом месте.
– Экскурсовод по мусорной свалке – это круто! – усмехнулся Тимо.
– Не столько экскурсовод, сколько сопровождающий, которому велено следить за нами, – пояснил Джон. – Банда, контролирующая эту часть свалки, разрешила нам взглянуть на неё. Правда, при условии, что с нами пойдёт Асанте.
Действительно, вскоре после этого к нашей машине подходит высокий парень.
– Джамбо! – здоровается он, заглядывая в приоткрытое окошко. – Мими ни Асанте.
– Джамбо, – приветствует его Джон, выходя из машины. – Идём! Асанте отведёт нас.
Мы выходим их машины, тоже говорим парню «джамбо» и кратко представляемся. Асанте разглядывает нас, но по его лицу не поймёшь, то ли он просто тупо делает свою работу, то ли его радует наш интерес к Дандоре, то ли считает нас круглыми идиотами. Джон проверяет свой мобильный.
– Маячок по-прежнему работает и находится примерно в километре отсюда. Мы пойдём туда пешком.
Потом он что-то говорит на суахили Асанте. Вероятно, объясняет ему, в какую часть полигона мы хотим пойти. Во всяком случае, Асанте тут же стремительно срывается с места, и мы буквально бежим за ним. Мне ужасно хочется закрыть нос повязкой – так невыносимо тут воняет. Я не представляю, каково это работать тут, на свалке, и уж тем более жить.
На краю мусорного полигона мне прежде всего бросаются в глаза огромные чёрно-белые птицы. Они сидят как гигантские статуэтки на горах мусора и что-то долбят клювами. Вот одна из них расправляет большие чёрные крылья и плавной дугой летит к следующему холму, опускается на него и снова что-то клюёт в отбросах.
– Это аисты? – спрашивает Тимо.
Я так не думаю. Действительно, у этих птиц заметно некоторое сходство с аистами, но уж точно не с теми, к которым мы привыкли у нас, в Германии. У этих птиц под клювом висит длинный розовый мешок. У наших аистов я не видела ничего подобного.
– Марабу, – объясняет Джон. – Они питаются в основном падалью и отбросами.
– Значит, они нашли себе подходящее место, – усмехается Тимо. – Отбросов тут навалом!
Я не очень понимаю, что смешного тут находит Тимо, но он, конечно, прав. Отбросов тут до самого горизонта. Слева и справа от нас громоздятся горы из зелёных и чёрных мешков. Между ними валяются жестяные банки, пластиковые бутылки, кабели, вон там однорукая кукла, и всюду действительно одежда и обувь. Всюду. Между прочим, мы тут не одни. На горы мусора карабкаются люди, наклоняются, роются в отходах, иногда что-то вытаскивают и суют в сумки и мешки, которые таскают с собой.
– Что они тут делают? – спрашивает Бейза.
– Работают. Каждый день люди ищут тут вещи, которые могут продать. – Джон показывает на две фигурки, которые карабкаются на мусорный холм. – Видите, этим занимаются и дети. При этом работа на мусорном полигоне опасная, потому что в отходах часто образуются ядовитые пары. Многие люди страдают тут от заболеваний верхних дыхательных путей, у них повреждены лёгкие и кожа.
Я всматриваюсь в те фигурки – детям, пожалуй, восемь или девять лет. На ногах у них шлёпанцы, а сами ноги покрыты грязью. Шорты и футболки рваные. На футболке младшего из мальчишек еле различимая картинка – голова единорога.
– Детям, – продолжает Джон, – это особенно вредно, но у бедняков даже малыши помогают семье прокормиться. Больше всего денег можно выручить за металл и детали электроприборов, вот дети и роются в мусоре.
Мы молчим, поражённые. Внезапно я кажусь себе невероятно богатой и избалованной. Мы проходим мимо кроссовки очень крутой фирмы. Возможно, когда-то её носила такая же, как я, девочка. Подозревает ли она, как выглядит место, куда попали её кроссовки, когда она их выбросила и купила новую пару? Скорее всего, нет. Во всяком случае, лично я ничего не знала об этом прежде. Может, я и могла бы поинтересоваться, узнать, но меня просто не интересовала эта тема. Впрочем, результата это не меняет. А сейчас я в шоке! По Тимо и Бейзе я вижу, что у них такое же состояние. С лица Тимо пропала усмешка, он выглядит таким же потрясённым, как и я. Через некоторое время он спрашивает вполголоса:
– Джон, ты проверил сигнал?
Тот достаёт телефон, актуализирует карту и кивает.
– Да, нам нужно пройти дальше. Маячок находится на берегу реки Найроби, а она там впереди.
Он объясняет Асанте, куда мы хотим пойти, и парень молча шагает туда. Идти по мусорной свалке непросто, хотя у нас, в отличие от здешних детишек, роющихся в отходах, на ногах крепкие кроссовки.
Небо снова потемнело, и через две минуты на нас обрушился ливень. Но поскольку спрятаться тут всё равно негде, мы просто побежали дальше, хотя буквально за секунду промокли до нитки.
Через пять минут дождь прекращается, и, хотя теперь на нас нет сухого
