— Мы непременно должны купить масла для моторов, — упорно напоминает Ольдржих, — машины уже наездили больше двух с половиной тысяч километров.
— Я покажу вам дорогу к лавке, — предлагает юноша, который помог нам найти консульство.
Масло здесь имеется двух сортов: югославское, по четыреста динаров за литр, и американское — «Мобиль», по тысяче двести за неполный литр. Мы вынуждены купить «Мобиль», так как югославское масло, говорят, нельзя смешивать с тем, которое у нас в моторах. К счастью, мы везем с собой рыбные консервы, прикупим к ним буханку хлеба, немного фруктов и до завтра дотянем. А на все оставшиеся деньги возьмем масла.
Ольдржих снова разговорчив, даже напевает что-то. Это означает, что ремонт закончен. Когда вечером мы почти подъехали к границе, он был зол на весь белый свет. Да и как тут не сердиться, если в синей машине отказал масляный охладитель! Потом Ольдржих встал, выжал из банки последние капли масла и взял еще пол-литра из мотора красной машины, чтобы поднять уровень масла в синей хотя бы до нижней отметки. Переливание крови, без которого мы не доехали бы до Софии. Нет ни малейшей надежды достать «Мобиль» здесь, в пограничной Крива-Паланке. А если бы даже он и нашелся, нам все равно не на что было бы купить его.
Теплое субботнее утро; вынужденная остановка даже при всех прочих условиях была не бесполезной. Мимо машины, спеша на субботний базар в близлежащую Паланку, с утра проходят группы селян. В корзинах они несут огурцы, помидоры, лук и первые груши. По каменистому наносу, который, видно, несколько дней назад принесла сюда сильная гроза с ливнем, идут три крестьянина с коробами на спине, а за ними четвертый со скрипкой в руке. Не отрывая глаз от мокрых камней, чтобы не споткнуться, он идет и пиликает, пиликает; на лице его довольная улыбка, за спиной покачивается сетка со связкой чеснока.
А по дороге мимо нас семенит по крайней мере уже тридцатый поросенок. За ним крестьянка; она то и дело нагибается, шлепает неторопливого путника по спинке и подгоняет его: «Ц-ц-ц, хуш, хуш!» И поросенок пробегает еще немного вперед, навстречу своей участи.
Гайде, гайде!
На пути из югославской Крива-Паланки до болгарского Гюешево приходится лезть через гору, напоминающую колокольню. Дощечка, воткнутая в кювет, угрожает семнадцатиградусным подъемом, но можно дать голову на отсечение, что еще несколько градусов тут явно скрыли. С трудом преодолеваем этот путь на пониженной второй скорости. За пограничным шлагбаумом оживленно, среди людей в военной форме мы видим двух девушек с цветами, несколько фоторепортеров и кинооператора.
— Коста Петров, репортер еженедельника, — отрывисто говорит один и не успевает подать руки, так как уже приник глазом к видоискателю. Документальный снимок должен быть непосредственным, ненаигранным. Друзья из посольства, журналисты, представители Союза болгарско-чехословацкой дружбы.
— Хоть я и последняя, — с лукавой улыбкой говорит молодая черноглазая журналистка, — интервью хотела бы взять первой. Рейна Врингова, «Вечерняя газета», София.
Мирек занят таможенными и паспортными формальностями, Иржи уже сидит у радиостанции, которая два дня была немой. Югославы даже не потрудились срезать свинцовые пломбы. Здесь, на вершине Деве Бари, слышимость идеальная: через минуту мы связались со Швецией, через две минуты — с Канадой, вслед за тем — с Новой Зеландией.
— Гайде, гайде! — торопит Рейна своих коллег. — Едем, мне нужно из Кюстендила передать по телефону материал в Софию, там оставлено три столбца!
Уже затемно въезжаем в Софию; горы затянуты сплошной черной пеленой дождя, улицы безлюдны, ветер гонит по мокрым мостовым косые струи воды. Грозовой ливень хлынул, как горох из мешка, а когда мы подъезжали к центру, в лужи шлепались лишь отдельные крупные капли.
— Это определенно вы, — сказал регулировщик на перекрестке, вытащив из-под прозрачного плаща газеты, и попросил нас открыть окошко.
— Вот здесь, посмотрите!
И он сунул нам в машину два экземпляра «Вечерней газеты». В синей рамке был снимок наших «татр-805» и свежий репортаж о пересечении югославско-болгарской границы.
Значит, мы на самом деле в Софии. Три страны за три дня!
Глава десятая
Здесь кончается Европа
— Разве вы никогда не слышали, что здешние горячие источники были известны еще римлянам? На месте Кюстендила стоял фракийский город Панталия. Император Траян лечил здесь свой ревматизм.
Николо Захариев из редакции газеты «Отечествен фронт» наполовину чехословак: он учился в Праге. Он хорошо знал, что если человек после двух жарких дней сядет за накрытый стол, то болгарские блюда станут для него вдвойне вкусными.
Знакомство с болгарской кухней мы начали с салата. Огурцы, нарезанные крупными ломтями, кружочки помидоров, щепотка соли, немножко подсолнечного или оливкового масла — и жаркий день сразу же становится прохладнее.
Затем был подан таратор — болгарский летний суп. Хотите попробовать? Тарелка простокваши или кислого молока, туда несколько кусочков огурца, немножко соли, укропа и чеснока, а чтобы таратор был совсем хорошим, надо добавить в него ложку мелко накрошенных грецких орехов. Теперь поставьте это блюдо на часок в холодильник, и получится настоящий болгарский таратор. Такой, как в Кюстендиле.
После таратора Николо принялся обрабатывать нас психологически. Мы еще и не подозревали, что речь идет об экзамене на крепость нервов.
— К жаркому, разумеется, подходят люты чушки.
— А что это такое?
— Подождите, сейчас принесут. Знаете, кому понравился наш таратор, того мы любим. Но кто ест вместе с нами люты чушки, того мы считаем своим человеком.
Ну конечно! Это небольшие стручки перца.
— Не бойтесь, не всякий стручок действует как динамит. Вот тот, гладенький, например, жжет совсем слабо. А этот, с полосками, по крайней мере пятидесятикилометровый.
— Что?!
— Пятидесятикилометровый. Пятьдесят километров в час. Так уж у нас принято оценивать перец. Чем сильнее он жжет, тем быстрее нужно бегать с открытым ртом, чтобы он остыл!
Город под Витошей
Недавно в Лондоне вышла «Книга рекордов». Почитать ее занятно. Из нее можно узнать, например, что мировым рекордсменом в поглощении вареных яиц считается бельгиец Жорж Грионь. Тридцать первого мая 1956 года за тридцать минут он съел сорок четыре яйца.
Самое длинное в мире письмо написала (в 1954 году) девица Луиза Гордон из Бруклина ефрейтору Дону Рейссу. Длина письма равнялась девятистам семидесяти пяти метрам и тридцати шести сантиметрам. Оно было написано на ленте счетной машины в общей сложности за месяц.
