Читаем без скачивания Ловушка для блондинов - Елена Топильская

— Так можно работать, — горько усмехнулась я, — один следственные действия проводит по собственной инициативе, пока я в отгулах развлекаюсь, второй экспертизы шлепает без постановлений.

— Маш, но это же формальности, что ж я — не человек, что ли? К тебе любовник приехал, а я со своей сермяжной правдой?

— Ладно, — прервала я его, — дальше.

— Дальше вот что: мастер его безоговорочно опознал. Я, говорит, его свиную рожу хорошо запомнил. “Понятно, — отметила я про себя, — ниточка из старых связей протянулась к Коростелеву, может, отсюда вырастет и мотив нападения на него. А может, и мотив убийства „Белоцерковского"”. А Кужеров продолжал меня огорошивать.

— Правильно ты подумала, — заявил он, видимо, по моему лицу уловив, что я думаю про связь нападения на Коростелева с убийством “Белоцерковского”-Шорохова. — Тут дорожка прямая. Смотри. — Он выложил передо мной еще одну бумажку.

Это была расшифровка звонков с телефонной карты, обнаруженной в вещах “Белоцерковского”. Я поймала себя на том, что продолжаю называть его по фамилии, под которой он стал нам известен, а к его настоящей фамилии еще надо привыкнуть.

Некоторое время я разглядывала перечень телефонных номеров, которые мне ни о чем не говорили, и Кужеров спохватился.

— Ах да, ты же так на память не уловишь. Вот эти три звонка, — ткнул он пальцем в три одинаковых телефона, — знаешь, куда? Домой к Коростелеву. Я этот номер сразу выхватил, я же хозяйку допрашивал квартирную, а потом все время туда позванивал, вдруг жена Коростелева вернулась, ты же просила ее вызвать… А последний звонок, знаешь, когда? В день, когда Коростелева по башке приложили.

У меня бешено забилось сердце. Неужели мы на пороге разгадки? Но тут взгляд мой упал на цифры, говорящие о времени звонка, и недоумение словно окатило меня холодной водой.

— Сережа, — медленно сказала я, перечитывая эти цифры и перепроверяя себя, — но последний разговор был в восемнадцать ноль пять. Коростелев в это время уже был прооперирован. С кем же тогда разговаривал “Белоцерковский”-Шорохов?

— Слушай, а я на это внимания не обратил, — признался Кужеров. — А действительно, с кем? Может, с женой? Или с тещей Коростелева? Разговор-то, смотри, три минуты…

— Нет, — решительно возразила я. — Ни с женой, ни с тещей он разговаривать не мог. Обе как раз в это время были в больнице, я их там видела.

— Ладно, разберемся, — вздохнул Кужеров. — Может, у них в гостях кто был… Слушай дальше.

— А это еще не все? — удивилась я. Информация уже переливалась через край и пока не укладывалась в голове.

— Ха! — сказал Кужеров. — Да сейчас ты вообще опупеешь. Гена, скажи ей, а я передохну.

Я переводила глаза с Кужерова на Федорчука.

Генка с загадочным видом приосанился и начал говорить:

— Сергей мне отправил пальцы Коростелева — дактилокарту из ИЦ, я стал твою экспертизу делать по следам из парадных. Помнишь, там был след ладони на стенах?

Я кивнула; еще бы не помнить.

— Я этот след приложил добросовестно ко всем потерпевшим. — Генкина медлительность в речи начала меня слегка раздражать.

— Гена, я знаю, что ты все делаешь на совесть. Скажи, наконец, в чем дело.

Гена, как будто назло, затормозил вообще и некоторое время молчал.

— К одному из потерпевших этот след подходит.

— К кому?! — Я начала подпрыгивать на стуле.

— А ты сама не догадываешься? К Коростелеву.

— К… К Коростелеву? — Я начала заикаться. — Но… Как это может быть? Почему?..

— Маша, — тихо позвал Генка, — это еще не все. Я потом стал делать пальцы со ствола, из которого застрелили “Белоцерковского”. Так вот, и на стволе — пальцы Коростелева.

— Ничего не понимаю! — жалобно сказала я, переводя глаза с бумажек на Кужерова, а с Кужерова на Федорчука. — Гена, ты ничего не перепутал?

— Понимаешь, следы со ствола действительно не очень хорошие, но пригодные. Я их и так, и сяк примеривал, даже в главк съездил, посоветовался. Можно, конечно, сомневаться, но процентов на восемьдесят это рука Коростелева. Хочешь, вместе съездим в Управление, устроим консилиум?

— Хочу! — Я поднялась с места.

Нужно было что-то делать, иначе я могу взорваться. Как мог Коростелев убить “Белоцерковского”, если он лежал в коме и вскоре сам умер? Бред какой-то… Если считать, что на стенах в парадных следы убийцы, то получается, что Коростелев и сам себя убил тоже.

— Машка, выпить хочешь на дорожку? — Кужеров достал из-под стола начатую бутылку с красным вином. — Я тоже, как все это собрал воедино, решил что без градуса во всем этом хрен разберешься.

Я покачала головой, и Кужеров, пожав плечами, сам приложился к горлышку бутылки, после чего остановил меня, схватив за руку.

— Подожди, Маша, ты еще главного не знаешь. Коростелев умер.

— Сережа, — внятно сказала я, протискиваясь между здоровым опером Кужеровым и не менее здоровым сейфом с маркировкой какой-то дореволюционной фабрики, — меньше надо в рюмочку заглядывать. Я знаю прекрасно, что Коростелев умер.

— Ха, — ответил Кужеров и снова приложился к бутылке. — А когда он умер, по-твоему?

— Да хоть по-моему, хоть по-твоему, почти неделю назад, в больнице.

— Обломись, Машка, — грустно сказал Фужер, утирая рот тыльной стороной своей лапищи. — Коростелев Виктор Геннадьевич умер полтора года назад, отбывая наказание вот в этом учреждении. — И он картинным жестом бросил передо мной на стол справку колонии, где действительно было написано, что Коростелев Виктор Геннадьевич, такого-то года рождения, и прочие данные (которые до буковки совпадали с данными моего потерпевшего), умер в колонии, причина смерти — отравление неизвестным ядом. И подпись. И печать.

Мой порыв устроить консилиум по поводу принадлежности Коростелеву отпечатков рук на пистолете успехом в тот вечер не увенчался, потому что я в запале не смотрела на часы, а между тем рабочий день у всех нормальных людей уже давно закончился. Поэтому консилиум был устроен в кабинете у Кужерова и посвящен тому, кто есть Коростелев на самом деле.

Я, конечно, со временем поостыла насчет перепроверки выводов эксперта Федорчука; раз Гена говорит, что пальцы Коростелева, значит, так оно и есть. Мы, правда, немножко побазарили на тему последних извращений зарубежных ученых, которые ставят под сомнение достоверность идентификации личности по отпечаткам пальцев. Мол, то обстоятельство, что на земле еще не выявлено двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев, даже однояйцевых близнецов, еще не является бесспорным доказательством индивидуальности отпечатков, А может, просто криминалистам еще не попались двое с одинаковыми отпечатками, хотя они существуют и где-то ходят по нашей планете.

— Так что, Маша, используй данные дактилоскопической экспертизы с оглядкой, — заключил Гена Федорчук. — Вдруг мы как раз наткнулись на двух людей с одинаковыми отпечатками?

Я засомневалась. А вдруг и правда? Но не стала посвящать собеседников в свои сомнения и отпарировала Гене:

— Теория верна, пока она не опровергнута. Вот метод бертильонажа — антропометрической идентификации, когда преступников обмеряли по нескольким параметрам и использовали это как личные признаки конкретного человека, — изжил себя меньше чем за двадцать лет, пока не нашлись двое заключенных с совершенно одинаковыми результатами измерений. А вот дактилоскопией следователи пользуются для идентификации личности уже больше ста лет. Так что будем исходить из достоверности дактилоскопической идентификации.

Сказала я это с уверенным видом, а сама подумала — если бы я действительно была уверена в этом…

— Вообще-то, — вспомнила я, — родоначальник дактилоскопической идентификации Фрэнсис Гальтон еще в 1890 году установил, что вероятность совпадения отпечатков десяти пальцев у двух разных людей равняется одному к шестидесяти четырем миллиардам.

— Переведи, — потребовал Кужеров.

— Ну это практически невозможно, учитывая численность населения земного шара, — растолковал ему Федорчук. — Но ты учти, Маша, что на стволе я не имею десяти пальцев. Только три. Соответственно вероятность снижается.

— А вот мне интересно, как он это установил? — домогался Кужеров.

— Математическим путем. Фужер, не отвлекайся, — отмахнулась я.

Ну я же просил! — завопил он. — Не называй меня этой идиотской кличкой!

Минут пять ушло на успокаивание оперуполномоченного Кужерова. Угомонила я его только рассказом про бельгийского статистика Адольфа Кегле, который додумался использовать статистические методы при изучении преступности.

— Кстати, Сережка, — говорила я, — западные криминологи давно уже не дают определения преступности. Считают, что это и так всем понятно. А у нас лучшие умы бьются, и все без толку. А Кегле, знаешь, что говорил? Что во всем, что касается преступлений, числа повторяются с удивительным постоянством. Он статистическим путем доказал, что не только убийства совершаются ежегодно почти в одинаковых количествах, но и орудия и способы убийства употребляются практически в одних и тех же пропорциях.