Читаем без скачивания Прогулка по лесам - Билл Брайсон

Мы шли уже неделю и не встретили ни души. Только однажды я повстречал человека, который целых двадцать пять лет совершал периодические вылазки на тропу на велосипеде и на машине. Каждое утро он бросал велосипед на финальной точке в примерно десяти милях от тропы, ехал на машине к самому ее началу, шел пешком между двумя точками, а затем ехал на велосипеде обратно к машине. Он проделывал это в течение двух недель каждый апрель и прикинул, что намерен так поступать примерно еще лет двадцать.

В другой раз я следовал за тощим и поджарым старичком, которому на вид было лет семьдесят. Он тащил на себе только небольшой старомодный брезентовый рюкзачок рыжевато-коричневого цвета и передвигался необычайно шустро. Я видел его два-три раза в час, идущего впереди за 50–60 метров от меня, а затем исчезающего между деревьев. Хотя этот весьма энергичный старичок шел быстрее, чем я, и, по-видимому, никогда не останавливался, он всегда оказывался у меня на виду. В пределах обзора я всегда его видел, точнее – его спину, которая то появлялась, то исчезала между деревьями. Казалось, что я преследую призрака. Я пытался нагнать его, но у меня не получалось. Он никогда не оборачивался ко мне, но я был уверен, что он знал, что я иду позади него. В лесу развивается этакое шестое чувства, когда рядом есть другие люди, и как только понимаешь, что кто-то имеется поблизости, всегда притормаживаешь, чтобы тебя могли нагнать, обменяться любезностями, поздороваться и спросить, что тебе известно насчет погоды. Но этот мужчина никогда не останавливался и никогда не оборачивался. Ближе к вечеру он исчез, и больше я никогда его не видел.

Вечером я рассказал об этом Кацу.

«Боже, – тихо пробормотал он, – у тебя галлюцинации начались». Но на следующий день Кац сам видел старичка целый день. Тот шел позади, на близком расстоянии, но не нагонял нас. И это было очень странно. А потом мы его больше не видели. Мы вообще больше никого не видели.

Каждый вечер мы находили укрытие. И это было настоящим подарком. Хотя и заставляло понимать, насколько жалкой стала жизнь, если ты приходишь в восторг всего лишь при виде такой родной накрытой навесом деревянной площадки. А иначе как восторгом нашу реакцию назвать было нельзя. Укрытия в этой части тропы были в основном новыми и совершенно чистыми. В некоторых даже предусматривалась метла, что придавало укрытию домашний уют. Более того, мы использовали ее по назначению, насвистывая себе под нос и тем самым доказывая, что, если уж в руки путешественника попался предмет обихода, он отнесется к нему с должной ответственностью. Поблизости от каждого укрытия находились источник воды и стол для пикника, поэтому мы могли приготовить еду и поесть в нормальных условиях, а не сидя на трухлявых бревнах. Все это было настоящей роскошью. На четвертую ночь, проведенную в угрюмых мыслях, что книга скоро будет дочитана, а это значит, что мне вечером будет нечего делать, кроме как лежать под приглушенным светом и слушать храп Каца, я с радостью и великой благодарностью обнаружил, что кто-то из тех, кто был здесь до нас, оставил роман Грэма Грина. Если чему Аппалачская тропа и научила меня, так это простому восторгу. И я думаю, что именно ему следовало бы поучиться в нашей повседневной жизни.

Я был счастлив. Мы проходили по 25–30 км в день, а не 40, как нам обещали, тем не менее, с нашей точки зрения, это было вполне приличное расстояние. Впервые за много лет я чувствовал себе бодрым и подтянутым, а мой живот больше не свисал как мешок. В конце дня я все равно уставал до изнеможения – усталость никогда не прекращалась, – однако я достиг того состояния, когда боль и мозоли были такой неотъемлемой частью моей жизни, что я просто перестал обращать на них внимание. Каждый раз, когда вы покидаете чистый и уютный город и отправляетесь покорять холмы, вы проходите через серию преобразований (такое мягкое погружение в состояние запущения), и каждый раз для вас словно первый. В конце первого дня вы осознаете, что выглядите несколько неопрятно; на второй день чувствуете, какой вы грязный; к концу третьего дня вам уже все равно, а на четвертый вы просто забываете, каково это – быть чистым. У голода тоже есть свои определенные стадии. В первый вечер вы просто до смерти хотите съесть свою лапшу, на второй вы до смерти хотите есть, но мечтаете о чем-нибудь, кроме лапши; на третий вечер вы не хотите есть лапшу, но понимаете, что лучше все-таки поесть; на четвертый вечер у вас вообще нет аппетита, но вы едите потому, что именно это вы обычно делаете в данное время суток. Мне трудно объяснить, но это удивительно приятно.

Однако потом происходит что-то такое, что ты понимаешь, как сильно, как непостижимо сильно тебе хочется вернуться в реальный мир. На шестую ночь, после долгого дня в невероятно дремучем лесу, мы вышли к травянистой поляне, расположившейся на высоком отвесе, с которого открывался просторный, завораживающий, ничем не загороженный вид на север и восток. Солнце только начало скрываться за отдаленным голубовато-серым Аллегенским хребтом, а под ним простиралась сельская местность с выстроенными в ряды крупными фермами, тут и там виднелись заросли деревьев и жилые дома, которые едва только начали тускнеть под опускающимся солнцем. Но что действительно заставило нас разинуть рот, так это вид города, настоящего города, который впервые за всю неделю оказался в десяти-одиннадцати километрах к северу от нас. С того места, где мы стояли, мы могли четко различить огромные и ярко освещенные цветастые вывески придорожных ресторанов и больших мотелей. Мне казалось, что я никогда не видел ничего столь прекрасного и чарующего. Я даже готов был поклясться, что чувствую запах жареного стейка. Мы долго смотрели на город, как будто это было что-то, о чем мы только читали в книгах, но никогда не надеялись увидеть своими глазами.

– Уэйнсборо, – наконец вымолвил я.

Кац мрачно кивнул:

– Далеко?

Я вытащил карту и посмотрел:

– По тропе примерно 12 км. – Он вновь мрачно кивнул.

– Прекрасно, – сказал он.

И я понял, что это была наша самая продолжительная беседа за два или три дня. Но больше ничего и не требовалось говорить. Мы шли по тропе уже неделю, а завтра должны были прийти в город. Это был сам собой разумеющийся факт. Мы пройдем еще 12 км, снимем комнату, примем душ, позвоним домой, постираем одежду, поужинаем, купим продуктов, посмотрим телевизор, поспим в кровати, позавтракаем и вернемся на тропу. Все это было нам известно и очевидно. Что бы мы ни делали, все было нам известно и очевидно. И это было действительно здорово.

Мы установили палатки, приготовили лапшу, используя остатки воды, уселись рядом на бревно и молча начали есть, в тишине глядя на Уэйнсборо. В бледном вечернем небе сияла полная луна. Она горела тем насыщенным белым светом, который очень удачно рождал в сознании образ кремовой начинки печенья «Орео» (со временем в путешествии все начинает напоминать о еде). После долгого затишья я повернулся к Кацу и вдруг спросил у него – без укоризны, но с надеждой:

– Ты умеешь еще что-нибудь готовить, кроме лапши? – Думаю, я мысленно уже закупался едой.

Он подумал некоторое время и наконец сказал:

– Французский тост, – а затем надолго затих, и лишь спустя время наклонил голову в мою сторону и спросил:

– А ты?

– Нет, – сказал я немного погодя. – Не умею.

Кац замочал, словно обдумывая мои слова, затем повернулся ко мне, будто хотел меня о чем-то спросить, затем мужественно покачал головой и продолжил свой ужин.

Глава XI

Лицом к лицу с опасностью

То, что я напишу дальше, потребует размышлений. За каждые двадцать минут на Аппалачской тропе мы с Кацем проходили больше, чем среднестатистический американец проходит за неделю. В 93 % случаев, если американцы собираются куда-либо, они берут с собой машину, независимо от расстояния и цели поездки. Это просто нелепо. Когда мы переехали в Штаты, то хотели жить в городе, где могли бы ходить по магазинам, в библиотеку и на почту. И мы нашли такое место. Это был Хановер в Нью-Гэмпшире – славный университетский городок с заросшими зеленью жилыми улицами и старомодным центром. Почти все в городе находится в пределах пешей доступности, но все равно практически никто никогда никуда не ходит. Один мой сосед ежедневно проезжает 730 м до работы на машине. Еще одна знакомая женщина, будучи в идеальной форме, проезжает 100 м, чтобы забрать ребенка из дома друзей. После школы каждого ребенка (за исключением четырех чертовских клевых ребят с английским акцентом) забирают на машине, чтобы проехать расстояние от пары сотен метров до половины километра (те, кто живет дальше, пользуются автобусами). Большинство детей старше шестнадцати имеют свои собственные машины. Это тоже нелепо. В среднем американцам приходится ходить только по магазинам, от машины до офиса и от офиса до машины – итого чуть больше двух километров в неделю, в лучшем случае это составляет около 200 метров за день.