Срезанные с комля елей кородерины говорили еще об одном: что Лазареву трудно и он передвигается на четвереньках. Инспектор додумался до этого как бы невзначай. Логика подсказала.
Черт знает что! Эти «неразлучники» задали такую задачку, что впору было покачать головой, и только.
— Да, и только! — сказал вслух инспектор.
Малинка любил это слово и употреблял его в самых трудных случаях. Действительно, один друг признался в краже алмаза и покушении на жизнь человека, второй бросает алмаз в реку. Статьи-то, что называется, разные: одна — до общественного порицания, другая — до восьми лет. Что и говорить, «дистанция огромного размера». С одной стороны, надо, надо идти за Лазаревым, спасать теперь и второго дружка. А что-то не давало покоя Малинке, удерживало. Ощущение можно было бы назвать чувством неудовлетворенности. Факты, наблюдения не замкнулись в цепь.
Он не мог уйти отсюда, не разгадав какой-то загадки. И не уходил.
Он ковырял палочкой пепел давно погасшего костра и неожиданно для себя обнаружил ямку. Стал копать глубже и видел тушку копаленка. Только теперь инспектор вспомнил, что не ел с утра, когда его забросили в долину на вертолете. Глухаренка приготовили со знанием дела. Малинка выкопал его, почувствовал острый вкусный запах запеченной под костром дичинки и, вздохнув, отломил ножку.
«Каким путем мог уйти из долины Лазарев, да еще в его положении? — размышлял инспектор. — Верхом, через непропуски, к Назарычу, путь короче, но труднее. Намного тяжелее дороги по осыпи, а потом по просеке к половинке. Но здесь путь значительно дальше. Кстати, по тяжелой дороге Лазарев сразу выходил к людям, к парому, к Назарычу. А во втором варианте, он мог рассчитывать только на счастливый случай, но без риска в пути. Дорога ровная, не сорвешься».
Инспектор долго не мог понять, что же его еще волнует, не дает покоя. Он еще раз осмотрел избушку. Ощущение неудовлетворенности было странным и полуосознанным. Будто он вошел в темную комнату, где должен быть враг. Но чувства диктовали другое. Большой опыт и большая выдержка не дали ему сделать слишком поспешный вывод. Довериться первому впечатлению? Он знал, насколько обманчиво оно бывает.
Вот этим-то интуитивным движением души он и ощутил, что в «комнате» не враг, а друг. Человек, который ему очень нужен. Именно он может дать отгадку буквально на сто вопросов, волнующих Малинку.
Инспектор не мог сразу поверить, что дружба, проверенная в сложных испытаниях, могла рассыпаться на первом жизненном пороге. Пионер Георгиевич не отвергал всего сказанного Поповым. В его исповеди была своя правда. Именно «своя».
Здесь с Лазаревым находился человек, который сохранил лишь имя и фамилию его друга. Да, именно так. Тезка его друга — не более. Существо, словно в волшебной сказке принявшее обличье Сашки Попова, с которым Лазарева связывала дружба.
«Оказывается, такие превращения встречаются не только в сказках, — подумал инспектор. — И это страшно!»
То, что Лазарев догадался о «подмене», представлялось инспектору бесспорным. Однако безусловно и другое: Трофим до стычки на осыпи не верил в окончательное превращение друга в оборотня.
После того как он отправил Попова в райцентр, инспектору оставалось искать факты его виновности. Придя на место преступления после отправки в райцентр Попова, инспектор начал с того, что проверил факты, рассказанные Сашкой. Они подтвердились.
У скалы он обнаружил след Лазарева, который, по признанию Сашки, оттуда бросил алмаз в реку. Но почему он это сделал?
Почему?
Скрыть преступление друга во что бы то ни стало?
Вот тут-то и зарыта собака.
Выброси Лазарев камень, тогда, что называется, все стало бы попятным: камня нет, не было, и ссора друзей могла объясниться любым поводом. И дело уже касалось другого — доказательства существования самого камня.
— Алмаза-то нет! — Инспектор хлопнул ладонями по коленям.
В таком случае это обвинение могло отпасть за недостаточностью улик. Не на то ли и бил Лазарев?
Взгляд Пионера Георгиевича почему-то время от времени останавливался на дальнем от него углу избушки. Вот и опять. Малинка не очень любил торопливость и решил понаблюдать за собой. Просто подойти, посмотреть — не годится. Возможно, даже наверняка он найдет, что привлекало его взгляд. Однако не осознает, почему именно этот предмет занимал его.
В игре солнечного света, проникавшего сквозь кроны деревьев, блеснуло что-то. Снова блеснуло…
Тогда, аккуратно положив ножку копаленка, которую он ел, на хвою у кострища, Малинка прошел к углу избушки.
Около камня у сруба валялись осколки бутылки. Разбита она была совсем недавно. Это легко можно заметить по краям обломков стекла. Они ничуточки не припылились даже. Остра пахло бензином, который, очевидно, находился в бутылке. Причем сначала разбита бутылка. А потом донышко. Вот они, толстые осколки. Да, нет сомнения, что донышко разбито после, разбито специально.
Зачем?
На стекле горловины, основательно запыленной, виднелись четкие отпечатки пальцев. Осторожно взяв горлышко за край, инспектор отнес его в избушку. Улика веская для следствия. Да и непонятно пока было, зачем понадобилось Попову или Лазареву бить посудину!
И тут инспектора словно осенило! Пока это была лишь догадка. Но она быстро оформилась в четкую мысль:
«Бутылку разбил Лазарев. В реку брошен осколок стекла, а не алмаз! Зачем Лазарев так поступил? С преступной целью подмены? Опять-таки с целью спасения друга от преступления, от самого себя — любой ценой! Очень опрометчиво, но вероятно. Неужели Лазарев до конца, может быть до сего момента, продолжает бороться за Попова против Попова? Пожалуй, это точно. Эх, человечина!»
Теперь Малинка не медлил. Осмыслив происшедшее, он решил, что если его версия верна, Лазарев не станет рисковать. Он пойдет пусть долгим, но зато и безопасным путем. С ним — драгоценная ноша.
13
Очнувшись, Трофим хотел глубоко вздохнуть и не смог. Попробовал пошевелить рукой — одной, другой — не получилось. Но пальцы ощущали сучки сухостоины. Было темно, потому что ресницы склеились. Ноги слушались и, подвигав ими, Трофим сообразил, что лежит на склоне, головой вниз.
Каким образом и почему он очутился здесь, Лазарев припомнить не сумел.
«Что за чертовщина? — удивился Трофим. — Где-то рядом должен быть Сашка. А если он тоже в таком положении? Может, ему еще хуже?»
— Саша! Саша! — громко позвал Лазарев, превозмогая боль и тяжесть в груди. — Попов, где ты?
От напряжения зазвенело и застучало в голове, и Трофим решил, что именно поэтому он не услышал отзыва.
