Алете каждый год перед закрытием большой ярмарки — аббат назвал бесовским и языческим.
Оно и понятно (продолжал Гугон), отчего в Алете процветают столь скверные нравы. Достаточно вспомнить старое присловье: каков господин, таковы и слуги…
Теперь уж черед эн Бертрана брови супить.
Бенедиктинское аббатство появилось в этих краях несколько столетий назад; первые алетские аббаты помнили еще Карла Великого. Из века в век добром уживались между собою благочестивые святые отцы и грешные мирские владыки — ведь на всех хватало и синего неба, и черной земли, и прозрачных вод. И оттого крепок всегда был Алет душой и телом.
И с прежним аббатом, Понсом Амьелем, находился эн Бертран де Сейссак в наилучших отношениях. Да и как, если рассудить, не любить им друг друга, когда оба одинаково привержены были радостям земным — каждый по-своему, разумеется. Эн Бертран неустанно совершенствовался в веселой науке, а Понс Амьель видел в ней еще одно проявление Господней благодати. Ибо и святой Бернар не считал любовь за нечто греховное и любимейшей книгой Библии избрал себе «Песню Песней».
О том, какую веру разделяет эн Бертран, — а сеньор де Сейссак был добрым катаром, о чем уже упоминалось, — аббат Амьель, разумеется, хорошо знал. Не нашлось бы, по чести сказать, в округе Каркассонской такого человека, который бы этого не ведал. Однако и на веру катарскую смотрел Понс Амьель сквозь пальцы, сблизив их по возможности более тесно, дабы ничего лишнего, могущего вызвать у него гнев на эн Бертрана, к зрению не проникло.
И эн Бертран де Сейссак весьма чтил за это Амьеля, ежегодно приносил аббатству щедрые дары, на праздники посещал большую церковь с хором, а по особым случаям приглашал аббата к себе. Словом, между монастырем и «замком Сейссака» издавна установилась добрая и искренняя дружба. Эн Бертран не мешал братьям следовать уставу святого Бенедикта и соблюдать все семьдесят два правила монастырской жизни (или немного меньше — это уж кому как угодно), а Понс Амьель, в свой черед, не препятствовал эн Бертрану полагать о Боге так, как тому заблагорассудится.
Так оно и шло из года в год, без заминок и трения, пока вдруг Амьель не захворал и по старческой слабости не поддался болезни настолько, чтобы отойти в лучший мир.
Это событие вызвало немалое потрясение и в городе, и в монастыре. С добрым стареньким Амьелем пришли проститься все граждане Алета и многие мужланы из близлежащих деревень, не говоря уж о соседях-сеньорах. Явились все, за исключением разве что неразумных младенцев, да и тех многие матери принесли на руках.
Два дня ворота обители стояли распахнутыми настежь. Понс Амьель, сухонький старичок с совершенно восковым лицом, лежал в гробу, облаченный в простую белую одежду. Женщины Алета преподнесли покойному аббату роскошное покрывало, расшитое рукодельницами за один день и одну ночь; для этого несколько именитых горожанок, запасшись цветными нитками и жемчугом, затворились в одном доме и не разгибая спины трудились над вышивкой, изображавшей крест, увитый цветущими ветками. Меж ветвей порхали разноцветные птицы, а сверху было вышито: «Пастырю доброму». Вот такой превосходный покров укрыл Понса Амьеля, оставив лишь лицо и сложенные под подбородком ладони (их слегка связали за запястья, чтобы удерживались в этом положении).
На третий день при скорбном громе колоколов тело доброго аббата Амьеля было предано земле, а ворота монастыря глухо затворились. Из Каркассона приехал провинциал ордена, дабы наблюдать за выборами нового аббата и по мере скромных сил направлять братию на этом каменистом пути. И в конце концов все сошлись на том, что добрейший Понс Амьель — да не прозвучит сие покойному в осуждение — был чересчур мягок к нерадивым и ослушникам, отчего и миряне, окружающие аббатство подобно бурным волнам, обступающим утлый челн, лишены были строгой духовной опеки. И оттого процветает в Алете самая зловонная и злокозненная ересь.
И, ужаснувшись осознанному, избрали братья себе главою и наставником достопочтенного Гугона, известного твердой волей и непреклонным характером; этот Гугон еще при жизни прежнего аббата не раз высказывал недовольство слишком большой вольностью, дозволяемой как для души, так и для тела, кои отпускались бродить по собственному усмотрению, без надлежащего надзора.
Провинциал ордена одобрил этот выбор как весьма разумный, утвердил Гугона в новой должности и отбыл в Каркассон, совершенно успокоенный насчет алетской обители; отныне она находилась в твердых руках.
Аббат Гугон увеличил подати для конверзов — полу монахов из простонародья, что трудились на монастырских землях к востоку от реки Од; посадил в карцер на хлеб и воду двух братьев, опоздавших к полунощному пению, и велел стесать одну из капителей в монастырском дворике, а именно — ту, что изображала голову фигляра, растягивающего пальцами за углы большой смешливый рот.
Сделав все это, он покинул монастырь и направился в город, дабы лично измерить всю глубину падения нравов и впадения в ересь, коим, по примеру здешнего сеньора де Сейссака, подвержены все горожане.
Как тут не пожалеть об Амьеле, как не всплакнуть о милом старичке, большом ценителе музыки, поэзии, изящного общества!
Не таков аббат Гугон. Обличает и поносит, осуждает и хулит, и не ведает притом ни страха, ни сомнений, и уж давно пора бы ему остановиться, однако священный раж безнадежно завладел новым аббатом, и потому все суровее делаются его речи. Вот уже не сидит он за пиршественным столом, среди прочих гостей, а возвышается посреди зала и громовым голосом живописует муки ада, ожидающие нечестивцев. И черти уж глумятся над теми, кто ныне глумится над установлениями благочестия, и выкалывают и высасывают глаза, что созерцали лишь земную красоту, пренебрегая небесной; и вырывают они внутренности, некогда ублажаемые обильными яствами; и выжигают они похотливым красавицам их упругие груди, и пронзают их раскаленными прутьями; и охотятся бесы на тех, кто прежде сам был увлечен охотою, и загоняют их как дичь, и варят себе в пищу, но те не умирают, ибо страдание их вечно…
Многое еще говорил аббат в притихшем зале, и по щекам молодых дам уже заструились обильные слезы. Как вдруг, разрушая оцепенение ужаса, встал эн Бертран де Сейссак и громко крикнул, призывая к себе своих слуг:
— Эй, вы! Взять его!
Тотчас в зал вбегают пять крепких молодцов, они обступают аббата Гугона, и накладывают на него руки, и валят его на пол, потому что аббат ужасно кричит, и отбивается от них руками и ногами, и извивается, пытаясь освободиться, и бьется на полу, как припадочный.
И по повелению эн Бертрана связывают Гугону
