закусывая губу, хватаю маленький тюбик дорожной зубной пасты рядом с раковиной и выдавливаю немного на палец. Я не думаю, что имеет значение, что я надену, когда дело касается Ивана. Он будет хотеть меня, несмотря ни на что.
К сожалению, для меня, это чувство слишком взаимно.
Руки Ивана скрещены на широкой груди, когда я выхожу из ванной.
— Это было…
— Больше десяти минут. Я знаю. — Я проталкиваюсь мимо него, собираясь отодвинуть кресло от двери, просто чтобы чем-то заняться. — Это было пятнадцать, максимум. Мне нужно было как-то почистить зуба, да?
— Мы купим туалетные принадлежности и прочее, когда остановимся в Миннесоте. — Иван идет прямо за мной, когда я выхожу в свежее серое утро, следуя за мной по ржавым ступенькам к месту, где ждет Королла. Днем цвет выглядит еще хуже, но выглядит так, как и на сотне других седанов, на которых мамы отвозят детей в школу, и я уверена, что именно поэтому Иван и выбрал машину в таком цвете.
Иван ничего не говорит, заводя машину. Он молчит с тех пор, как нам пришлось бежать из отеля вчера вечером, и я могу себе представить, почему. Я не могу себе представить, каково это — иметь семью, которая ненавидит тебя так сильно, что пытается причинить тебе боль. Семью, которая хочет причинить ему боль всеми возможными способами, и использовать меня, чтобы причинить ему еще большую боль.
Для него это не кажется чем-то новым или удивительным. Кажется, он воспринимает это спокойно, но я не могу не чувствовать, что за этим должна скрываться какая-то более глубокая боль. Я не так уж часто вижу свою семью, и, конечно, есть некоторые старые раны от того, что мои родители делали неправильно, когда я росла, но я не могу себе представить, что они когда-либо хотели причинить мне боль. Такая мысль немыслима.
Иван заезжает в заведение быстрого питания, где подают завтрак, и, посмотрев на варианты, я решаю, что куриные наггетсы кажутся наименее ужасными из жирных вариантов. Я прошу клубничного джема, чтобы положить его на них, и вижу, как Иван с интересом смотрит на меня, пока я намазываю его на наггетсы, пока мы сидим в машине на парковке. Он припарковался сзади, лицом вперед, так что мы можем видеть всю парковку, уровень паранойи, который я никогда бы даже не рассматривала до сих пор. Теперь это кажется разумным решением.
— Что? — Спрашиваю я его, немного сердито, откусывая кусочек. Вкус лучше, чем имеет право быть, и я немного ненавижу это, после того как всю жизнь избегала фастфуда. Кофе, с другой стороны, ужасен, и я чувствую волну тоски по маленькой кофейне возле моей работы, в которую я раньше заходила побаловать себя раз или два в неделю. Я, вероятно, больше никогда туда не пойду, если все, что мне рассказал Иван, правда, и эта тоска превращается в чувство, очень похожее на горе.
За этим следует чувство вины, потому что у многих других людей в мире есть вещи похуже, чем потеря любимой кофейни, и есть сотни кофеен по всему миру, которые я могла бы посетить, даже если бы моя жизнь была стерта и перезагружена. Но это было частью моей жизни, моим маленьким уголком мира, и это было отнято у меня.
Часть моего гнева на Ивана возвращается с этой мыслью. Он пожимает плечами на мой вопрос.
— Я просто никогда раньше не думал добавлять джем в эту конкретную еду.
— Ты часто так питаешься? — Я не могу поверить, что он это делает, учитывая, что у него много денег.
— Нет. — Иван откусывает кусочек своего завтрака, колбасу с сыром, и мне становится слегка не по себе, глядя на него. Возможно, это стресс, а не сама еда, но мне не нравится ее запах. — Но мне нравятся закусочные. Так же, как мне нравятся хорошие пабы. Просто, скромно, вкусно.
Я не могу не вспомнить ресторан Мишлен, в который мы ходили на наше первое свидание.
— Наше первое свидание не было ни одним из твоих предпочтений, не так ли? — Тихо спрашиваю я, вытирая немного джема с уголка рта большим пальцем и беря салфетку. — Это тоже было не по-настоящему.
— Я хотел произвести на тебя впечатление. — Иван кладет свой сэндвич, как будто он немного потерял аппетит из-за этого вопроса. — Это было по-настоящему.
— Почему?
Он делает долгий, медленный вдох, и я понимаю, что у него нет ответа. Может быть, потому что, каким бы ни был ответ тогда, сейчас он не является правдой. Или, может быть, он никогда не знал этого по-настоящему. Может быть, это было навязчивое желание, одержимость, как и все остальное.
Волна усталости, которая не имеет ничего общего с недостатком сна, накатывает на меня, и я теряю остатки аппетита. Иван заводит машину, а я комкаю остатки печенья и обертку, бросая их в сумку, когда он выезжает обратно на шоссе.
В середине дня мы останавливаемся, чтобы еще раз перекусить в фастфуде и заправиться. Я чувствую разницу в том, как я питаюсь, я чувствую себя сонной и вялой, и через некоторое время я засыпаю в машине, однообразие дороги убаюкивает меня, несмотря на то, что за нами может гоняться Братва, или ФБР, или и те, и другие. Сейчас их здесь нет, и этого достаточно, чтобы я заснула, измученная.
Я просыпаюсь немного позже, когда Иван подъезжает к другой заправке, и меня разбудило замедление машины. На этот раз я захожу вместе с ним и чувствую, как он наблюдает за мной, пока служащий, стоящий за стойкой, пытается завязать светскую беседу. Я бросаю взгляд на Ивана, гадая, ревнует ли он. Теперь между нами ничего нет, и есть, в то же время. Что бы там ни было, оно непоправимо сломано, не в последнюю очередь потому, что я понятия не имею, было ли когда-либо что-то реальное, но что-то все еще там есть. Для меня это желание и гнев, переплетенные вместе, а для Ивана… Но, как мне кажется, я вижу на его лице не ревность. Похоже, это беспокойство. И я не понимаю этого до позднего вечера, когда мы останавливаемся далеко за полночь в очередном паршивом мотеле, и мы оказываемся за закрытой и забаррикадированной дверью с очередным пакетом жирной еды.
— Нам нужно что-то купить, чтобы покрасить твои волосы, — прямо говорит Иван, без всяких предисловий, и я так поражена, что из моей руки на ковер выпадает картошка фри.
— Что?
— Нам нужно покрасить твои волосы. Я не знаю, в какой
