Страшная горечь обиды, чувство затравленного зверя, ненависть и ярость, не знающие страха, переполнили наши сердца.
Мы встали все и без всякой команды, ее никто не мог бы произнести, потому что она была не нужна. Думаю, что это наше действие заставило облиться холодным потом наших врагов, дало им понять, что теперь на земле будем жить или мы, или они. Мощное «Ура!» потрясло воздух, мы ринулись на врага. Стреляя на ходу, мы неслись к танкам, к стогам сена, к деревне. Наше «Ура!» заглушило шум боя, оно несло нас на крыльях победы, мы не чувствовали под ногами земли, даже мертвые делали шаг вперед, ничто не могло нас остановить, кроме смерти. В несколько секунд мы преодолели те 30–40 метров, которые отделяли нас от противника. Те, у кого были противотанковые гранаты, зажигательные бутылки, бросились на танки, и танки были моментально выведены из строя и замолкли. Я побежал мимо стрелявшего из орудия танка, один из выстрелов оглушил меня на правое ухо. Я побежал мимо стальной брони танка и хотел выстрелить в него из нагана, но понял, что это не даст никакого результата. Мы устремились к стогам сена, из которых уже никто не стрелял, – несколько десятков человек почти одновременно выстрелили в двух жалких автоматчиков, которые, бросив свои автоматы, пытались спрятаться в сено, но прятаться было поздно, да и некуда им было спрятаться от нашего справедливого гнева. И вдруг мы, подбежавшие к этому стогу, увидели третьего человека. Он был одет в офицерскую немецкую шинель; мы бросились к нему и готовы были расправиться с ним так же, как и с теми двумя автоматчиками, тела которых теперь валялись на земле. И в эту секунду он заговорил на чистом русском языке: «Подождите, что вы делаете? Я такой же, как и вы, выходил из окружения, одел на себя шинель, которую снял с убитого офицера». Мы подошли к нему вплотную. Кроме немецкой шинели, от всех нас его отличало еще то, что он был бритый. Но русская речь спасла его, с ним вступили в разговор. Вернее, ему был учинен допрос: «Почему бритый?» – «Я побрился, у меня была бритва». – «Из какой армии?» Он ответил, но мы номера армии, которую он назвал, не знали. Это насторожило нас и чуть не решило участь этого человека. «Вы не верите мне? – сказал он. – Посмотрите, в чем я одет». И он распахнул шинель, показал под ней форму красноармейца. Он присоединился к нам. Мне не известна судьба этого человека, помню только, как он долго еще рассказывал что-то, возбужденно размахивая руками, идя позади нашей группы, состоявшей из Волкова, Миняева и меня, среди людей, которые слушали его рассказ. Трудно представить переживания этого человека в тот момент, когда он сидел в стогу сена, рядом с которым стоял немецкий танк и расхаживали немецкие автоматчики. Его нельзя обвинить и в том, что он не известил наш отряд об опасности, которая нас ожидала, – зарывшись в сено, он не мог видеть нашего приближения. Но что испытал он в тот момент, когда мы бросились в атаку на немцев?
Точно так же, как мы расправились с немецкими танками и автоматчиками около стогов сена, другая часть нашего отряда бросилась одновременно с нами в атаку на деревню и в несколько минут уничтожила всех немцев, которые там были. Наши группы соединились на другом конце поля. У многих теперь появились немецкие автоматы. Помню одного паренька, который очень живо рассказывал, как он уничтожил в деревне двух немцев, и в доказательство показывал два немецких автомата, один из которых заменил его винтовку. В этом коротком бою, который продолжался минут 10–15, а то и меньше, мы уничтожили какой-то немецкий штаб, пять или шесть танков, полторы-две сотни гитлеровцев. В деревне, которая казалась незадолго перед тем мирным селением, заснувшим среди залитого лунным светом, убеленного снегом поля, теперь горело несколько домов. Отблески этого пожара напоминали о том, что здесь произошло. Пройдя поле по диагонали, мы углубились в лес, вытянувшись в длинную цепочку, во главе которой шел генерал-майор Козлов.
Когда мы вошли в лес, я посмотрел на часы – было четыре часа. С начала боя прошло всего четыре часа, а сколько событий произошло за это время, может быть, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Весь остаток ночи мы быстро шли гуськом, часто меняя направление движения, чтобы сбить со следа немцев, если бы они начали преследовать нашу группу. А немцы имели для этого основания, ведь у них с нами были особые счеты. Нам не разрешалось курить, зажигать спички, производить шум. Часов в шесть утра, отойдя от места последнего боя километров на десять и не видя погони, мы остановились в лесу неподалеку от опушки. Здесь нам разрешили сделать привал. Мы сели на землю, подложив под себя плащ-палатки. Когда я отвязал плащ-палатку от своего вещевого мешка, то увидел, что она была пробита пулей. Огонь нам разводить не разрешали, и поэтому мы позавтракали теми пшенными концентратами, которые достали накануне, еще на окруженной территории. Соленый пшенный концентрат – прессованная плитка, состоящая из сырой пшенной крупы вперемешку с каким-то жиром, – не казался нам особенно вкусным, но больше есть было нечего. Сахар почти уже кончился, и у каждого оставалось по три-четыре куска. Потом мы захотели пить. Собрав несколько котелков, я пошел вместе с другими красноармейцами на опушку леса, где кто-то обнаружил небольшое озерцо. Стараясь быть незамеченными со стороны поля, мы вышли на опушку и приблизились к озерцу. Оно было покрыто тонкой пленкой льда, в котором отражались розоватые облака и большое красноватое солнце, поднимавшееся над горизонтом. Как красива была природа: тихо стоял запорошенный первым снежком лес, разукрашенный разноцветной листвой осин и березок, которые перемежались с темной хвоей елок. От леска за озером расстилалось необъятное поле, над которым висело бездонное небо, с востока покрытое розоватой краской утренней зари. Багровое солнце, как и всегда, медленно поднималось над горизонтом, освещая своими первыми лучами проснувшуюся землю. Воздух был необыкновенно чист, свеж и полон ароматов полей, лесов, земли и снега. Вся эта картина напомнила мне описание осени в произведении Некрасова «Железная дорога».
После того как мы поели и напились озерной воды, нам захотелось спать, все заволакивал какой-то туман, казалось, что все, что кругом происходит, происходит во сне, а не наяву. Но часа через два нам было приказано построиться. Выстроили нас в лесу плотными квадратами, в каждом квадрате было сотни по две людей, а квадратов таких было десять
