В этот день в театре Марцелла давали «Вакхид» Плавта, и Лепида надеялась, что веселая «комедия плаща» и шумная толпа смогут взбодрить ее дочь, состояние которой все еще вызывало у нее опасение. Вроде бы все складывалось хорошо: Мессалина поднялась с постели, и слабый румянец уже вернулся на ее щеки, но в синих глазах, сводящих мужчин с ума, вместо пытливого и чуть дерзкого любопытства теперь застыло выражение холодного безразличия.
Надо было что-то придумать, чтобы вернуть дочери интерес к окружавшему ее миру, и Лепида попробовала заговорить с ней о браке, но тут же пожалела, потому что девушка с таким равнодушием, пожав плечами, согласилась на любой выбор, который сделает ее мать, что у Лепиды пробежал холодок по спине. Она никак не могла найти верный тон в разговоре с совершенно чужой женщиной, в которую превратилась Мессалина. Приходилось только надеяться, что время излечит ее душевные раны, и Лепида по совету домашнего лекаря решила вывозить дочь на все празднества, чтобы не оставлять ее наедине со своими мыслями. Возможно, это было единственно правильное решение, но даже в многолюдной толпе девушка оставалась отстраненной и холодной, точно прекрасная статуя Фидия.
Но это было немного позже, а пока дамы собирались в театр, и Порция изо всех сил старалась придать молодой хозяйке цветущий вид.
— Домина Мессалина, ты себе не представляешь, — щебетала она, поправляя непослушную черную прядь, выбившуюся из уже сделанной прически. — Принцепс приказал казнить Гемелла. А ведь юноша только надел мужскую тогу! Говорят, причиной недовольства Гая Цезаря послужило лекарство, которое Гемелл принял перед тем, как выпить кубок вина, протянутый ему принцепсом. И сколько бедный мальчик не доказывал, что это лекарство от кашля, а не противоядие — ничего не помогло. Честно говоря, я бы не удивилась, если бы это было противоядие. Весь город возмущен тем, что Гай Цезарь отравил Голубя. Уж не знаю, кто проболтался, но каждая собака знает, что он налил бедняге в рану яд! Зря он это сделал: доминуса Макрона ему простили легко, но Голубя слишком многие любили. И как только домина Лепида с ним рассталась? Говорят, он был в постели как бог! Вы ведь, конечно, помните херуска Квинта, который служил в вашем доме? Все наши рабыни были от него без ума.
Если бы у Мессалины было больше сил, она бы отхлестала по щекам дерзкую служанку, но сейчас ее хватило только на то, чтобы не слушать ее болтовню, которая в другое время доставила бы ей массу удовольствия. Но слушать разглагольствования о том, как Квинт, ублажая ее мать, не пропускал и домашних рабынь, было выше ее сил.
— А еще говорят, — долетел до нее голос Порции, знающей о нелюбви своей хозяйки к Калигуле, — что сестра принцепса Друзилла очень плоха и почти не встает с постели. А он по нескольку раз в день приходит ее проведать, а в остальное время либо кого-нибудь казнит, либо трахает. Вот и ваш дружок тоже его ублажает. Я имею в виду Мнестера. Говорят, он одевается женщиной, и они такое вытворяют, что краснеют даже дежурящие во дворце преторианцы. Скоро этому актеришке некогда будет выходить на сцену. Мне рассказывала служанка Поппеи Сабины, что та такие ему скандалы закатывает, что слышно даже на улице. Как только ее муж терпит! Или он слеп, как крот, или наплевал на честь семьи. Я думаю, что первое, потому что Сципион мужчина видный и держится с большим достоинством… Все! Готово, домина Мессалина, вы, как всегда, будете прекраснее всех!
Увы, все усилия Порции пропали даром: в комнату стремительно ворвалась Лепида, срывая на ходу украшения. Покусывая губы, она критически оглядела дочь, а затем махнула рукой:
— Можешь раздеваться, мы никуда не идем. Только что сказали, что скончалась Юлия Друзилла, и принцепс объявил по ней траур, да такой, что по почившим императорам бывает не столь строгий. Смеяться нельзя, болтать нельзя, даже обедать вместе всей семьей запрещается. За нарушение траура — смертная казнь. Давай быстрее снимай парадное платье и умывайся, пока кто-нибудь не донес, что мы пренебрегли указом Калигулы. Сейчас такое время, что надо бояться собственной тени.
Со вздохом облегчения Мессалина переоделась в домашнюю тунику, позволила смыть с себя косметику и по-домашнему расчесать волосы. Объявленный траур как нельзя лучше подходил к ее настроению. Пусть считается, что он по Друзилле, которая, в общем-то, была неплохой девицей (Мессалина вспомнила, как та вовремя вмешалась в ее разговор с Калигулой в Септе, чуть не ставшей для нее роковым), но она будет носить его по Квинту и Макрону, создавшим ее, как Пигмалион — Галатею. Первый научил ее предаваться чувственным радостям, ощущать их каждой клеточкой тела; а второй — мудрости, умению разбираться в самых запутанных хитросплетениях императорского двора.
Посмотрев на себя в металлическое зеркало, девушка горько улыбнулась: наконец, все совпало — она готова покорить сердце Гая Цезаря и, как нельзя кстати, скончалась ее самая сильная конкурентка. Путь свободен, но… При одной мысли об объятиях Калигулы ее передернуло, словно от прикосновения змеи. А ведь когда-то она была твердо уверена, что может поступиться всем, ради того, чтобы стать хозяйкой Палатинского дворца. Оказывается, не всем. Какая-то часть ее души еще хранила целомудрие. И пусть ее тело побывало под многими самцами, ее сердце не успело окончательно развратиться.
Мать, как всегда, права: надо выйти замуж и превратиться в уважаемую матрону, окруженную толпой детей. Политическая карьера не для нее. Слишком уж омерзителен путь, который ведет на ее вершину.
* * *
Трудно поверить, но Калигула действительно любил Друзиллу и тяжело переживал ее смерть. Кидавшийся из крайности в крайность, он в горе оставил Рим и пешком побрел на юг, а за ним на почтительном расстоянии шествовал отряд преторианцев, присматривая за тем, чтобы с принцепсом не случилось ничего плохого.
Рим полнился слухами. В семьях сенаторов и всадников шептались, что боги лишили его разума за кощунства. И действительно, что можно было ожидать от человека, превратившего храм Кастора и Поллукса в прихожую собственного дворца и наряжавшегося то Юпитером, то Марсом, а то и Венерой.
Мессалина с плохо скрываемым злорадством выслушивала сплетни, приносимые с рынка Порцией. В этом было не только желание отомстить Калигуле, но и жизненная необходимость. Принцепс был непредсказуем, и, чтобы выжить, надо было точно знать обо всех его сиюминутных симпатиях и антипатиях, тем более что после смерти Друзиллы его поступки стали еще более странными.
Вернувшись в город, он словно с цепи сорвался, все глубже погружаясь в мир извращенных наслаждений и кровавых развлечений. Казни в городе стали таким же обыденным явлением, как судебные заседания в базилике Юлия на Римском форуме.
