наёмники не роптали. Коннол говорил коротко, без лишних слов, и я ловила себя на том, что слушаю его с неохотным удовольствием: думает быстро, ясно, выдаёт готовые решения вместо размытых рассуждений.
В какой-то момент он предложил объединить дозорных с охотниками — чтобы люди могли одновременно высматривать дичь и подавать знак загонщикам. Идея была настолько очевидной, что я разозлилась на себя за то, что не додумалась раньше.
— Умно, — признала я нехотя.
— У тебя лицо, как у кошки, которую заставили похвалить собаку, — заметил он.
— У меня лицо риага, который оценивает предложение союзника, — парировала я, вздёрнув подбородок.
— Конечно, — согласился он покладисто.
Свеча догорала, роняя на стол восковые слёзы. Тени в комнате стали гуще, мягче. Потянувшись к карте одновременно, чтобы указать на тропу к лесным делянкам, мы столкнулись пальцами.
Случайное касание обожгло, заставив меня отпрянуть прежде, чем я успела осознать этот внезапный жар. Он отнял руку так же поспешно, будто мы оба коснулись чего-то запретного, и в воцарившейся тишине наши взгляды столкнулись над дрожащим огоньком свечи. В его зрачках плясали золотые отсветы, и в этом пристальном, нечитаемом взгляде было столько всего, что внутри у меня всё сладко и тревожно сжалось.
Пауза длилась секунду. Две. Три.
— Дозоры, — выговорила я первой. — Мы остановились на дозорах.
— Дозоры, — повторил он, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки.
Когда дела были оговорены до последней мелочи, огарок свечи уже тонул в прозрачном озерце воска, а за окном застыла густая, непроницаемая чернота зимней ночи. Коннол неспешно скатал карту, перетянул её тесьмой и, спрятав за пазуху, поднялся.
В тесной комнате, согретой лишь багровым отсветом углей, мы оказались друг напротив друга. И в этой тишине я вдруг осознала: за разговорами о зерне, за смехом и долгими паузами, за золотом на старой карте расстояние между нами сократилось на некую незримую долю, которую невозможно измерить, но нельзя не почувствовать.
— Спасибо за вечер, — негромко произнёс он. — Давно я не проводил время так… полезно.
— Полезно, — эхом отозвалась я, пробуя это слово на вкус. — Ты пришёл за делами, мы их обсудили. Всё было исключительно полезно. Иди спать, Коннол.
— Иду, — выдохнул он, и в его голосе я снова уловила ту вчерашнюю нотку: терпение человека, который знает, что время играет на его стороне.
— Доброй ночи, Коннол.
— Доброй ночи, Киара.
У самого порога он обернулся, и его улыбка показалась мне теплее и ближе, чем когда-либо.
— До завтра.
Дверь тихо закрылась. Я слушала, как затихают его шаги в глубине коридора, как хлопает далёкая дверь в южном крыле, пока в комнате не воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим потрескиванием углей и стоном ветра за стенами.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя на губах терпкий привкус вина, а на кончиках пальцев — фантомный жар его недавнего тепла. Медленно подошла к двери и коснулась тяжёлого засова, и на этот раз я задвинула его гораздо медленнее, чем вчера.
Глава 20
Дни потекли один за другим, похожие, как капли дождя на оконном стекле, и каждый приносил с собой новые заботы, новые мелкие победы и новые мелкие стычки, которые мы с Коннолом гасили на корню, не давая им разрастись. Восточную стену подпёрли за четыре дня, а не за три, потому что на второй день зарядил ледяной дождь и работу пришлось прервать; Орм вернулся от Дугала с тремя подводами зерна и бочонком соли, заплатив вдвое меньше, чем я ожидала, потому что, как выяснилось, старый торговец был должен отцу Коннола услугу, о которой предпочитал не распространяться; Бриджит снова начала печь хлеб каждый день и перестала разбавлять эль, хотя ворчала по-прежнему так, что стены тряслись.
Но запасы мяса таяли, и к исходу пятого дня совместной жизни, когда похлёбка в котле стала жидкой, а в мисках плавали лишь жалкие ошмётки солонины, Коннол за вечерним разговором над картой, ставшим уже привычным, предложил загонную охоту.
— Олени спускаются с холмов к реке на водопой, — сказал он, водя пальцем по карте, по тонкой линии, которую его мать обозначила как «Дубовый распадок». — Я видел следы. Стадо голов в двадцать, может больше. Если выйти затемно и зайти с подветренной стороны, можно загнать их к оврагу, где берег обрывается, и взять трёх-четырёх.
— Загонная охота — это много людей, — заметила я, подливая себе отвара из глиняного чайника, который Уна каждый вечер оставляла на столе.
— Человек пятнадцать, — кивнул он. — И вот что важно: загонщики и стрелки должны работать слаженно, а для этого нужны и мои люди, которые умеют ходить цепью и не шуметь, и твои, которые знают лес, тропы и повадки здешнего зверя.
Я посмотрела на него поверх кружки, понимая то, чего он не произнёс вслух: это будет первое дело, где наши люди работают бок о бок, в лесу, далеко от башни, и от того, как они справятся, зависит не только мясо на зиму, но и то, срастётся ли из двух обломков одно целое или трещина пойдёт глубже.
— Я еду с вами, — сказала я.
Коннол поднял на меня глаза, и я ждала возражений, ждала, что он скажет что-нибудь про опасность, или хотя бы нахмурится, но он только кивнул, и произнёс:
— Выезжаем до рассвета.
Утро выдалось промозглым, с низким небом, похожим на грязное бельё, развешанное от горизонта до горизонта. Снег, выпавший на прошлой неделе, почти стаял, оставив после себя раскисшую бурую землю, покрытую лужами и жухлой травой, по которой лошади скользили и оступались, нервно прядая ушами. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли, прелых листьев и близкой зимы, которая никак не могла решиться — то наступала, засыпая мир снегом, то отступала, превращая его в непролазное месиво грязи и слякоти.
Нас выехало четырнадцать человек: семеро Коннола и семеро моих, считая меня. Я настояла на равном числе, и Коннол не стал спорить, только чуть дольше задержал на мне взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение, смешанное с весельем, будто он заключил про себя пари и пока выигрывал.
Ехали молча, гуськом, по узкой лесной тропе, раскисшей от дождей и изрытой кабаньими копытами. Впереди — двое следопытов из местных, Дональд и молодой Иан, оба знавшие эти леса с детства; за ними — Коннол;
