Читаем без скачивания В поисках света - Игорь Калинаускас

Меня всегда поражала эта, опять же посвятительская, опять же буддийская, притча. Можно прожить рядом с самим Буддой тысячу лет, выполнять все его указания, все — заметьте, и ничего не произойдет. Я когда это первый раз прочел, думаю: «Да як же ж, что же, что такое? Как это вообще понимать? Значит, с одной стороны Будда. Просветленная сущность. Правильно? Вот я около него. Выполняю все указания. Все до единого. И со мной ничего не происходит. Почему? Почему? Как? Как? Почему? Я не знаю. На вас действует? Не действует». Я в ужасе был. Полном. В свое время. Я думал: «Тут какая-то скрыта очень важная вещь. Как до нее добраться?» Я приставал к знакомым буддистам. Они тоже как будто первый раз слышали: ну, значит, не дано ему. Я говорю: «У человека же вот Будда рядом, и он выполняет все его указания. Почему ничего с ним не происходит?» Да потому, что он рядом с Буддой. Он не в Будде. А он рядом с Буддой. И он выполняет указания, но внутри у него Будды нет. И поэтому он все понимает буквально. Да, он молодец, молодец. Хороший, хороший. Все делает правильно, как сказали, так и делает. Молодец. Помощник. Но он сам по себе. А Будда сам по себе. Будде-то ведь все равно. Он будет ждать и две тысячи лет, и всю кальпу. У него нет никакой заинтересованности. Этот человек заинтересован не в том, чтобы впустить в себя Будду и стать Буддой, а в том, чтобы быть рядом с Буддой, чтоб все знали: Я — особа, приближенная к Будде. Я выполняю все его указания. Все знают об этом? Все! Вот так, а я пошел к Будде выполнять следующее указание. Вот и весь его кайф. Тысячу лет. Представляете?

«Ах, личность, личность, где ты ныне?Какие топчешь ты цветы,неописуемой красы,в угоду собственной гордыне?»

Ну зачем выполнять указания, которые ты внутренне не приемлешь. Да пошли ты этого Будду! Куда можешь. Скажи: «Не буду я этого делать, потому что не понимаю, не согласен, и душа моя к этому не лежит». О-о-о! Тут Будда приподнимет веко, посмотрит на тебя, подумает: «О-о-о, что-то в этом человечке есть. Он, кажется, хочет не выполнять указания, а чего-то другого». Насколько я понимаю, в отношениях с учителем главное — искренность. Все остальное — это ерунда.

Ну что еще можно? Можно прикинуться. Это все, ну, рядом с учителем.

— Все. Не понимаю, не хочу. Не согласен.

— Прекрасно. Пошел вон.

— Да, пойду вон. Ушел.

Так ты стал к нему ближе от этого. А не дальше. Ближе. Потому что нет ничего драгоценнее искренности. Человека тогда видно. Кто ты такой, я кто такой — если это искренне. А иначе же — это… Один..? Это кнопка, большая красная, под названием «власть». Либо желание властвовать, либо — желание подчиняться. Учиться — это не подчиняться, это вообще не имеет отношения к власти, ни вашей над учителем, ни учителя над вами. Если учитель заинтересован во власти над нами, это — не учитель, это — социальный лидер, который использует ваше желание быть рядом с ним для делания своих дел. Я ж всегда объявлял публично, со сцены. Я говорю: «Ребята, я делаю свои дела, я ничего другого не делаю. Хотите присоединиться — пожалуйста». Зафиксировано на аудио- и видеокассетах. Человек приходит, говорит: «Я хочу у вас учиться, Игорь Николаевич». Да учись на здоровье, чего заявлять даже об этом, учись. Нет, он же должен получить погон, на котором написано: «Ученик Игоря Николаевича», значок: «Первый курс», нашивка: «Старшина». Вот тогда он чувствует, что он ученик и учится, т. е. выполняет.

Вот опять же восточная притча. Странствовал учитель с учеником. Тот во время дождя раскрыл зонтик над учителем, учитель его обругал: «Что, я тебя просил раскрывать зонтик? Что ты лезешь со своими инициативами!» В другой раз опять дождик, ученик идет, ему хочется раскрыть зонтик, он не раскрывает. Учитель опять его обругал: «Да что ты допускаешь, чтобы мокнул твой учитель. Ты хочешь, чтобы я простыл и умер?» Тот: «Ы-ы-ы». Не нужен учителю слуга. Ему нужен ученик. Разберитесь, вы чего хотите? На службу устроиться или учиться? Знал я одного человека, который обещал просветление через год за небольшую сумму в тысячу долларов. Умер в тюрьме за убийство своего лучшего друга, вернейшего ученика, который на него молился и всерьез верил, что он — Боддхисаттва. Не играли они, всё всерьез. И до сих пор находятся люди, которые оправдывают это событие: не зря, мол, погиб человек, за святое дело.

Дело в том, что, когда читаешь всякие тексты, нужно очень долго думать, думать, узнавать, чтобы понять, что там сказано, собственно говоря. У меня есть друзья, мои помощники, замечательные люди, которые действительно работники. Но из-за этого им почти некогда быть учениками. Они почти никогда у меня ничего не спрашивают по существу вопросов. Но они учатся. Не у меня — сами у себя, потому что работают. Работа их учит. А другие очень много спрашивают, ходят на все мои лекции, слушают все кассеты, смотрят всякое — ничему не научились. Ну, слова разучили некоторые, и все. Цитируют просто слово в слово — и ничего. Потому что не работают. А есть, немного — но есть, которые хотят все-таки прорваться, хотят, чтоб я в них был. Они верят в меня и хотят, чтобы я был в них. Но это очень редкий случай, а я тем более не Будда, даже не Лао-Цзы, так себе — Игорь Николаевич. Вот и придумывают мне всякие разные клички, чтоб торжественнее звучало: Мокша, что там еще, Шейх, Мастер. Ну что такое Игорь Николаевич?

Но если я Мастер, почему вы у меня не учитесь тому, что я умею? Да, я профи, в некоторых вопросах я — профессионал, я умею это делать. Так почему никто не хочет научиться это делать? Все хотят об этом знать, а потом говорят: «Ну, это еще не известно». Вот, жалко, нет Константина Викторовича. Я однажды ему показал, что я умею делать в той области, которой он занимается (кун-фу). Он бы подтвердил вам, что я умею. Но никто из тех, кто тогда присутствовал при этом, не захотел научиться. Делать этого никто не хочет. Потому что, чтобы научиться, надо же на время стать студентом. А как же. Студентом, я?

Есть замечательная суфийская притча. Место действия — гробница великого суфийского святого. И паломники, идут, идут, вокруг могилы три раза обходят, молитвы читают, дотрагиваются. Все делают, как положено. Но что-то реальное происходит только с теми, кто заходит в чайхану по соседству и общается с чайханщиком. Оказывается, великий святой оставил свой халат, то есть передал свое бараке именно ему. А в могиле уже ничего нету. Но паломники: «Ну, чайханщик — это что! Вот про святого точно известно — уже умер, поэтому точно известно — великий святой. О!»

Лечу я в самолете. Первый раз был у Мирзабая четыре дня. Ну, там, со всякими приключениями, с поносом на прощание. Наконец добрался до самолета. Рядом со мной сидит почтенный человек, интеллигентного вида, как потом выяснилось — специалист технического профиля. Он меня спрашивает: «Где вы были?» Я говорю: «Был…» — не рассказывать же, что к Мастеру ездил, это неприлично — постороннему человеку рассказывать. Говорю: «Вот, ходил тут, странствовал, в Султан-Баба был, у гробницы». «А вы знаете, — говорит он мне, — у нас там в Султан-Баба есть такой человек — Мирзабай, у него бараке пророка Мухаммеда». Потом выяснилось: он — кандидат технических наук. Случайный сосед. А вы говорите — Восток. Ну и что мне после этого было делать, если вот как раз накануне в этой самой Султан-Баба после посещения этой самой гробницы, когда у меня было там видение, я впал в экстаз и стал говорить: «Мирзабай, ты — Бог», он так надо мной посмеялся, над моими лучшими чувствами. А тут этот, в очках, интеллигент, летит в Москву, в командировку, мне сообщает. Вот и живи после этого в терзаниях. И все это продолжалось, пока я однажды не увидел, как Мирзабай виноградину в пальцах катает во время бурного проявления эмоций. Машет руками, как бы спонтанно, а виноградинка цела остается. Это для меня был субъективный момент истины. И мне стало неважно, какое у него бараке и какое у него звание. Я этому человеку… я увидел. Если я когда-нибудь научусь этому, если вот этому я научусь, то мне крупно повезет. Восемнадцать лет с ним общаюсь, еще ни разу ни рискнул — боюсь, а потом думаю: ну, восемнадцать, ну, сто восемьдесят, ну, ладно (смеется) — боюсь! А что вы думаете? Разным вещам у него уже научился, а вот это проверить — боюсь. Знаю, какое устройство во мне срабатывает, на языке психологии все могу рассказать — почему боюсь, и все равно. Ну теперь я так говорю: не хочу я пробовать, вот не хочу.

Один друг мой говорит мне не так давно: «Ну вот, Игорь, ну почему так, вот тебя все любят, а у меня ну вечно какие-то неприятности?» Ну, не буду же я ему говорить, что он просто не научился у меня это делать. Это можно делать. Скажет: «Искусственно, неестественно». Я ему рассказал просто эпизод из своей жизни: поехал я с геологами в экспедицию. И вот мы причалили на лодках. И надо было все вещи затащить на косогор, в гору. Я таскал наравне со всеми. Поздно вечером вызывает меня к себе начальник партии, женщина, и говорит: «Игорь, вы знаете, мне сказали, что вы, — и так ищет слово, как бы помягче выразиться, как бы юношу не травмировать, — ну, в общем, сачок». Я стал красный, белый, опять красный, опять белый. Говорю: «За что»? — «Ну вот вещи со всеми таскали на косогор». Я говорю: «Я же наравне со всеми!» Она говорит: «И наравне с Валентином Николаевичем?» А Валентин Николаевич — старший геолог, ему было пятьдесят тогда шесть лет. И тут я покраснел окончательно, попросил прощения, и с тех пор я никогда не оглядывался, кто сколько делает. Я делал столько, сколько мог, на максимуме, и через месяц меня геологи простили, приняли в свои. Месяц они еще не могли забыть, как это я наравне со всеми таскал на косогор тяжести. Так и в жизни: если вы будете оглядываться и подсчитывать, кто сколько сделал по сравнению с вами… По максимуму, и не оглядываться. Тогда может что-то получиться.