— спросила я.
Оринт склонился над столом.
— Не нести в Палату первой.
Сава кивнула.
— И не отдавать Дариону без свидетеля.
Имя мужа легло между нами тяжело.
— Я хочу показать ему, — сказала я.
Сава подняла брови.
— Зачем?
Оринт уже спрашивал меня об этом. Тогда я ответила: потому что он видел только их бумагу, а теперь должен увидеть, что выбрал. Сейчас, когда передо мной лежали два документа, ответ стал острее.
— Он должен посмотреть на оба листа. Не на слова Брана, не на объяснения Кассары, не на выводы Совета рода. На бумаги. На подпись, которой не было. На печать Брана. И если после этого он снова спросит, почему я молчала, я хотя бы буду знать, что дело не в обмане, а в нём.
Сава не сразу ответила.
— Вы всё ещё ждёте, что он поверит.
Я хотела возразить. Сказать, что мне всё равно. Что Дарион может верить чему угодно, потому что я уже не девочка в свадебном платье, ловящая его взгляд перед алтарём. Но ложь в колокольне ощущалась иначе. Она садилась под кожу занозой ещё до того, как успеваешь произнести её вслух.
— Я жду, что он посмотрит, — сказала я. — Это не одно и то же.
Сава приняла ответ коротким кивком.
— Тогда покажите. Но не просите. Не объясняйте за него то, что он обязан понять сам. И не отдавайте подлинники в его руки.
— Это копия.
— Для Брана любая копия опасна, если её увидели правильные глаза.
Она достала из сумки ещё один тонкий лист, пустой на первый взгляд, и положила его поверх городского протокола.
— Это защитная обложка городского архива. Не печать. Просто бумага с водяным знаком. Если протокол попытаются подменить, знак почернеет. Если сжечь — не удержит. Если украсть — не закричит. Но пока лист при вас, вы хотя бы будете знать, что держите ту же копию, которую я принесла.
— Вы оставляете её мне?
— Да.
— А если вас спросят?
— Скажу, что потеряла по дороге.
— Вам поверят?
Сава впервые улыбнулась чуть заметнее.
— Конечно нет. Но архивисты редко вызывают доверие у людей, которые боятся документов. Это взаимно.
Она снова стала серьёзной, взяла перчатки, но не надела.
— Леди Орвен-Грант, я не ваша подруга. Пока нет. Я не буду говорить вам, что всё закончится хорошо. Если Бран поймёт, что городской протокол у вас, он ударит не сразу. Сначала поставит под сомнение источник. Потом — меня. Потом — ваше право читать такие документы. Потом — Оринта и саму колокольню. У него в руках не только печати. У него люди, привычки родов и страх перед тем, что равные клятвы могут вернуться.
— Почему они так боятся этих клятв?
Сава посмотрела на документы.
— Потому что равная клятва делает жену не украшением союза, а стороной договора. С ней нельзя просто договориться через мужа. Её нельзя вычеркнуть одним решением рода. Если она говорит, книга обязана слушать. Для многих домов это хуже скандала.
Я вспомнила ленту на первом ярусе. Голос Дариона в ней, ещё молодой, сильный, уверенный: «Если мой род потребует её молчания, моя клятва будет стоять рядом с её голосом».
Моя клятва будет стоять рядом.
Вчера он стоял рядом с Кассарой.
Я закрыла глаза на миг, но не для того, чтобы спрятаться от боли. Просто чтобы выдержать её без лишних слов.
— Я не отдам документы, — сказала я. — Ни Брану, ни Дариону, ни Палате.
— Тогда спрячьте один здесь, другой держите при себе, — посоветовал Оринт.
— Где здесь?
Старик подошёл к очагу в комнате хранителя и нажал на тёмный камень у основания. Я услышала сухой щелчок. Один из кирпичей подался наружу, открывая узкую нишу. Внутри лежали старые ленты, несколько печатных пластин и маленькая деревянная коробка.
— Тайник? — спросила я.
— Память любит щели, — ответил Оринт.
Сава хмыкнула.
— А Оринт любит отвечать так, чтобы человек пожалел о вопросе.
Я впервые за утро почти улыбнулась. Ненадолго. Но это короткое движение губ напомнило мне, что я всё ещё жива не только для боли.
Мы решили оставить в тайнике копию Палаты с поддельной подписью, а городской протокол я спрятала под внутренний слой платья, рядом с кольцом. Сава помогла закрепить лист так, чтобы он не выпал при движении. Её руки были аккуратны, деловиты. Она не касалась меня лишний раз, не произносила слов поддержки, но в каждом движении было уважение к тому, что я сама должна выбрать, как нести свою правду.
Когда она закончила, за окном комната стала светлее. День вошёл в колокольню полностью. Пыль уже не казалась ночной, страшной; она лежала на полках, столе, книгах, как след долгого запустения, которое можно было разбирать руками. Я оглядела комнату хранителя — ставня, подвязанная моим поясом, ящики, раскрытые шкафы, папки, ленты. Вчера ночью это место было убежищем. Сегодня становилось рабочей комнатой.
Моей первой комнатой после дома Грантов, где мне не нужно было спрашивать разрешения, чтобы говорить.
— Я отправлю Дариону записку, — сказала я.
Оринт взглянул на меня.
— С какими словами?
Я взяла со стола обрывок чистой бумаги, старое перо и на мгновение задумалась. Хотелось написать многое. «Ты должен это увидеть». «Я не подписывала». «Ты поверил лжи». «Приходи один, если в тебе осталось хоть что-то от мужчины, который дал мне клятву». Но каждое лишнее слово могло стать для него не вызовом, а поводом готовиться, защищаться, ставить стену.
Я написала коротко:
«У меня есть два документа о дне, после которого ты перестал меня слышать. Приходи к колокольне к закату. Один. Таисса».
Посмотрела на строку и поставила вторую точку после имени. Не Орвен-Грант. Не жена. Просто Таисса.
Сава прочла через моё плечо.
— Хорошо. Не просите, не обвиняете, не объясняетесь.
— А хочется.
— Знаю.
Она сказала это так просто, что я поверила: знает.
Оринт взял записку.
— Передам через мальчишку с северного рынка. Палатские стражи читают печати и родовые послания. На грязные записки с рынка смотрят хуже.
— У вас есть мальчишка с рынка?
— У колокольни есть долги в разных местах.
Я не стала спрашивать, что это значит. Некоторые ответы Оринта требовали отдельной ночи и, вероятно, отдельной лестницы.
Сава ушла до полудня. Перед уходом она остановилась у двери и обернулась.
— Леди Орвен-Грант.
—
