В Египте подобные идеи укоренились сильнее, чем в других странах. В Гелиополе культ Солнца существовал по крайней мере с третьего тысячелетия до н.э. Бог Ра был самым распространенным из божеств солнечного культа, и фараоны считались его сыновьями. Птолемеи, охотно воспринимавшие египетские религиозные традиции, преобразовали этот культ на эллинистический лад. В Александрии поэты слагали гимны в честь Солнца, а Гелиоса отождествляли не только с древнеегипетскими богами, но и с самими правящими царями. Почитание Исиды и Осириса также было тесно связано с солнечным культом, поскольку Гелиос отождествлялся с сыном Исиды. Уже Птолемея III на монетах изображали в короне из солнечных лучей.
Но самый важный аспект культа Солнца состоял в том, что для народов эллинистического мира он был связан с грядущим золотым веком, веком всеобщего согласия. Подобные надежды и ожидания не только поощрялись различными сектами (преследовавшими свои цели), но и стали частью государственной пропаганды ряда эллинистических стран и надеждой на мир и благополучие для миллионов людей в средиземноморском мире.
В Риме также уделяли большое внимание этой проблеме. Там с древних времен существовал собственный культ Солнца (бог Соль). Октавиан претендовал на то, чтобы бога Аполлона, ассоциируемого с Солнцем, считали его личным покровителем. Антоний, также учитывавший популярность идеи золотого века, чеканил монеты с изображением солнечного диска начиная со времен Победы при Филиппах (42 г, до н.э.) и повторил эту эмблему, когда его сыну было присвоено имя Солнца – символа золотого века, наступление которого должно было приблизить правление Антония и Клеопатры.
Теперь, накануне большой войны с парфянами, практическое значение этой идеи усилилось. Парфянские цари сами называли себя «братьями Солнца и Луны», и Антоний стремился показать, что именно ему покровительствует всемогущее Солнце. Более того, он намеревался, в случае победы над парфянами, объявить их царем именно собственного маленького сына, Александра Гелиоса. Первое имя Клеопатра дала ему в честь Александра Великого, покорителя персов (предков парфян).
Антоний, который и раньше мечтал о славе Александра Македонского, о новой мировой державе, сейчас готов был лишний раз это подчеркнуть.
Глава 9. АНТОНИЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ К КЛЕОПАТРЕ
Ситуация в Парфии выглядела, обнадеживающей для Антония. Парфянский царь Ород I, потрясенный гибелью сына на войне с римлянами, отрекся от престола. Его второй сын и наследник Фраат IV, чтобы править единолично, убил своих братьев и своего отца. Во время последовавшей за этим смуты самый могущественный из парфянских военачальников Монаэс в 37 году до н.э. бежал к Антонию с группой знатных соотечественников. Монаэс, крупный землевладелец, был наместником приграничных районов Парфии и главнокомандующим. Антоний, верный своему правилу поддерживать вассалов, даровал перебежчику обширные земли в римской провинции Сирия. Кроме того, он, судя по всему, заверил Монаэса, что, в случае успешной войны с Парфией, последний станет парфянским царем. Даже если Парфия предназначалась для Александра Гелиоса, мальчику было в то время всего три года, а потому парфянскую корону можно было пообещать и Монаэсу, с тем, например, чтобы следующим за ним правителем стал Александр Гелиос.
При всем том война с Парфией была делом очень рискованным. Однако для Антония это была великолепная возможность доказать, что он – достойный преемник Цезаря, который первым задумал этот поход, чтобы отомстить парфянам за поражение Красса. Военная слава имела наибольшее значение в Риме, а победа в войне с Парфией позволила бы Антонию добиться такой славы, достигнуть которой не смог бы Октавиан на Западе. Предположение, будто Клеопатра придерживалась на этот счет иного мнения, является ошибочным. В Древнем мире завоевательные войны вообще расценивались как дело доблести, и Клеопатра держалась таких же взглядов. Она и сама стремилась возродить птолемеевский Египет в его прежней мощи. Кроме того, Клеопатра также рассматривала Парфию как опасного врага. А сделав ставку на Антония, она не могла не понимать, что эта война была единственной возможностью для Антония укрепить свои позиции в постоянной борьбе и соперничестве с Октавианом. Сама она также была заинтересована в Парфянском регионе и вдобавок к остальным своим языкам освоила парфянский и мидийский, также один из иранских языков.
Антоний намеревался вторгнуться в горную Северную Мидию, область на северо-западе Парфии (нынешний иранский Азербайджан). Он планировал вторжение в Парфию не с запада (чтобы не повторять ошибку Марка Красса), а с севера. Со времени распада империи Александра Македонского Мидия оставалась полунезависимым регионом. Ее царь Артавазд, располагавший сильной кавалерией и отрядами конных лучников, считался вассалом парфянских царей. Однако напасть на него Антоний мог, только пройдя соседнюю горную страну, Армению. У царя Армении и владетеля Северной Мидии было три общие черты. Их обоих звали Артаваздами, у обоих была сильная кавалерия, оба являлись вассалами и союзниками Парфии, хотя армянский владетель горделиво величал себя «царем царей».
Наконец наступил долгожданный момент как для Антония, так и для Клеопатры. В середине мая 36 года до н.э. Антоний со своей армией отправился из Сирии в дальний военный поход через Армению в Северную Мидию. Он промедлил с началом этой большой кампании, начав ее не так поздно, как Гитлер начал вторжение в Россию, но все же с риском не успеть закончить войну до зимних холодов, и уж во всяком случае, слишком поздно, чтобы максимально использовать династические распри, раздиравшие Парфию.
Впоследствии некоторые историки ставили в вину Антонию, что он промедлил с началом войны из-за своей связи с Клеопатрой. Но хотя она в третий раз была беременна, это обстоятельство не могло бы повлиять на начало такого грандиозного военного предприятия. Возможно, причиной задержки была лень, которая иной раз мешала Антонию в его планах; а скорее всего, какие-то важные подготовительные мероприятия слишком затянулись, заняв больше времени, чем предполагал Антоний. Он отправил Монаэса с дипломатической миссией к царю Фраату, и посланец привез от царя предложения дружбы. Вероятно, Антоний счел эти предложения ненадежными, но, по-видимому, такое решение он принял не сразу.
Кроме того, Антоний надеялся, что армянского царя можно уговорами или силой заставить стать союзником. Так и случилось, но лишь после того, как Канидий, один из лучших военачальников Антония, нанес армянскому царю военное поражение. Однако Антоний и Канидий неосторожно не взяли заложников при армянском дворе и не оставили в Армении римских гарнизонов. Правда, это заняло бы еще несколько месяцев, а Антоний и без того слишком долго готовился к своему походу, и такая дальнейшая задержка была бы для него неприемлемой. Поэтому он начал войну, как только представилась первая возможность. Тем временем Канидий провел еще одну успешную кампанию, покорив племена, жившие у кавказских границ Армении, и тем самым блокировав ее территорию (см. Плутарх. Антоний).
Отправившись на север вдоль берега Евфрата, Антоний с войском вступил в Армению, которая уже считалась дружественной, и дошел до столицы Караны (Арзрум). Здесь его войско соединилось с войском Канидия, составив огромную по тем временам армию. Она считалась лучшей армией своего времени (если не римской эпохи), а преданность солдат своему полководцу не имела себе равных. После этого Антоний возобновил поход. Ему предстоял долгий путь в Северную Мидию, к городу-крепости Фраспе, где хранилась царская казна.
Однако, выйдя на мидийскую равнину, Антоний обнаружил, что его огромный обоз серьезно замедляет движение войск. В обозе находились тяжелые осадные машины, необходимые для штурма Фраспы. Тогда Антоний разделил свою армию. Сам он с главными силами отправился вперед, оставив два легиона для охраны обоза. Этим малочисленным арьергардом командовали Оппий Статиан и понтийский царь Полемон. Кроме того, армянский царь Артавазд выделил от себя еще 13 тысяч воинов в помощь римлянам. Однако Монаэс, оказавшийся не другом, а врагом римлян, внезапно напал на их арьергард во главе 50 тысяч конных лучников, разгромил его, перебив легионеров, а понтийского царя взял в плен. Царь Артавазд, то ли изменив, то ли спасая себя, бежал в Армению. Обоз Антония, вместе со всеми осадными машинами, был сожжен.
Без этих орудий крепость Фраспу было невозможно взять, и военная экспедиция, которую Антоний хотел видеть подобной походу Александра Македонского, была обречена на неудачу. Антоний со своим войском стоял около этого города до октября, пока опасная близость наступления зимы не вынудила его отправиться в долгий обратный путь. Двадцать семь тяжелых дней потребовалось римлянам, чтобы пробиться через реку Аракс, тогдашнюю границу между Северной Мидией и Арменией. При этом во время боев с парфянами и индийцами и от эпидемий погибло 20 тысяч римлян. В Армении никаких стычек с врагами уже не было. Антоний счел за лучшее относиться к армянскому царю так, словно тот не совершал измены, а царь снабжал римское войско продовольствием и фуражом. Однако из-за снежных буранов в горах Армении погибло еще 8 тысяч римлян.
