Читаем без скачивания Канал грез - Иэн Бэнкс

Филипп спокойно дал себя связать. Сукре, потирая шею в том месте, где его ударила Хисако, немного постоял, глядя на нее. Что же он собирается сделать с ней, думала Хисако; может быть, все-таки свяжет.

Сукре схватил ее за правую щиколотку и притянул к себе, протащив примерно с полметра по ковру.

— Су… товарищ майор, — начал было просить Филипп. Сукре и его взял за щиколотку. Надев одну нейлоновую петлю на его ногу, он другим концом веревки обернул щиколотку Хисако, а затем продел петли одну в другую и затянул узел, стреножив обоих.

Брукман дал себя связать без всяких комментариев.

— Товарищ майор, в этом действительно нет никакой необходимости, — зачастил Мандамус. Он сильно вспотел, а на его щеке можно было заметить нервный тик. — Я не представляю для вас никакой угрозы. Не с моими габаритами лазить через иллюминаторы и совершать другие отчаянные подвиги. Может быть, я и не совсем согласен с методами венсеристов, но в целом я полностью на вашей стороне. Позвольте вас попросить…

— Заткнись, пока я не заклеил тебе рот, — сказал Сукре.

Он связал Мандамуса, затем Эндо, который к тому времени уже спокойно сидел, заложив руки за спину. Мари Булар он также не стал связывать.

— Это было глупо, — объявил Сукре, когда закончил.

Он подцепил носком последнее оставшееся на полу тело и перевернул его. Венсерист, который выносил трупы, вернулся в салон; Сукре кивнул ему, и тот утащил тело, оставив на испачканном ковре еще одну кровавую дорожку.

Сукре взглянул на Хисако:

— Я хочу знать, кто был этот белобрысый мальчонка.

Его взгляд скользнул в сторону Блевинса, но тут же вернулся к ней.

Она взглянула на образующую восьмерку петлю, которая связывала ее и Филиппа.

— Стив Оррик, — ответила она.

Ей пришлось повторить имя. Она объяснила, кто это был; остальные, к которым обратился Сукре, подтвердили ее слова.

— Хорошо, — сказал он. — На этот раз мы с вами по-хорошему, договорились? — Он оглядел собравшихся, как будто ожидал каких-то возражений. — Ладно. Вы останетесь так, пока мы не уйдем.

— Ага, а как насчет гальюна, товарищ майор? — спросил Б левинс.

Сукре изобразил удивление:

— Здесь вам потребуется помощь, капитан.

— Но раньше нам было сказано, что нельзя выходить вдвоем, — напомнил ему Б левинс.

— Тем хуже для вас, — пожал плечами Сукре.

— Сколько еще вы собираетесь нас здесь продержать, товарищ майор? — спросил Б левинс.

Вместо ответа Сукре только улыбнулся.

Венсерист за стойкой бара отсчитывал использованные гильзы, кидая их в расставленные перед ним пивные кружки. С таким звяканьем могли бы ссыпаться монеты в кассу. Пленникам было разрешено негромко переговариваться. Теперь они разделились на вполне определенные группы: офицеры и пассажиры образовали одну, оставшиеся алжирцы и марокканцы другую — самую маленькую; наиболее многочисленную группу составляли корейцы, остальные тоже сбились в кучку. Разрешались разговоры в своей группе, общение между группами было запрещено.

— Как только послышалась стрельба, они начали переговариваться, а некоторые подниматься… вставать на ноги, — рассказал Филипп, когда Хисако спросила его о том, что здесь произошло без нее. — Думаю, они строили планы заранее. Казалось, они сейчас бросятся, но они медлили, а охранник с пулеметом начал на них кричать — на всех нас — а потом, когда прекратилась стрельба, они бросились вперед… к пулемету. — Филипп глубоко вздохнул, закрыл глаза. Она положила руку ему на затылок и начала поглаживать. Он открыл глаза и, грустно улыбнувшись, взял ее руку. — Это было малоприятно. Они падали… — Он покачал головой. — Падали со всех сторон. Это большой пулемет. — Он взглянул в сторону бара. — Пули большие… целая лента. Так что он стрелял, стрелял и стрелял.

Его ладонь сжалась, почти раздавив ее руку. Ей пришлось напрячь свою.

В салоне было тихо. Дело было уже к вечеру, стояла изнуряющая жара. Тяжелая атмосфера салона давила на всех. Пропитавшийся кровью ковер издавал сильный, неприятный запах с явным оттенком железа. Некоторые пытались уснуть, привалившись к стульям и диванчикам или растянувшись на полу, и постоянно ворочались, стараясь найти удобное положение для своих связанных рук, чтобы уменьшить боль в плечах. Мандамус жалобно всхрапывал.

— Может быть, — сказал Филипп, взглянув в сторону бара, — если бы мы побежали еп mdsse… Возможно, мы бы и захватили пулемет. Но мы не поддержали… мы не побежали… вместе.

Он повернулся к ней, Хисако никогда раньше не видела его таким; он казался моложе своих лет, почти мальчиком, растерянным и беспомощным.

Она уже рассказала ему во всех подробностях о том, что произошло после звонка господина Мории; остальным она лишь вкратце сообщила о неудачной попытке Оррика помочь своим товарищам.

Филипп восхищался, но не удержался от упреков; он преклонялся перед ее смелостью, узнав, что она отважилась напасть на Сукре, но задним числом переволновался, испугавшись за ее безопасность, — ведь что ни говори, все они отданы на милость этих людей.

Она прислушалась к разговорам мужчин. Общее настроение склонялось к тому, что все равно ничего нельзя поделать; оставалось ждать и надеяться, что венсеристы скоро покончат с тем делом, за которым пришли. Боевики доказали, что способны справиться как с вылазками отчаянных одиночек, так и с массовым противостоянием; так что теперь, когда они после этих двух случаев держат ухо востро, любая попытка сопротивления равносильна самоубийству. К такому убеждению они пришли, посидев в спертом, пропахнувшем кровью и дымом воздухе салона «Надии». О самолете с конгрессменами уже не рассуждали, вспоминая о нем разве что к слову, гадая, какие еще причины могли быть у венсеристов для захвата судов.

Тревожная сиеста затянулась до самого вечера; солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, нарисовали на полу полосатую решетку. Гордон Дженни что-то бормотал словно бы во сне; теперь уже трудно было понять, спит он или не спит, как будто его расстроенный мозг в своем стремлении к стабильности остановился на том, чтобы поддерживать работу сознания на одном уровне в течение всех суток, так что радист все время оставался в одном и том же наполовину дремотном, наполовину бодрствующем состоянии.

Гильзы все падали: звяк, звяк, звяк.

Филипп тихо разговаривал с Брукманом и Блевинсом. Хисако сидела на полу, прислонившись к креслу, стараясь восстановить в памяти каждый момент, начиная с той минуты, когда она в то утро первый раз встретила Оррика, до того мгновения, когда она увидела его сотрясаемое пулями тело, всплывшее в белой водяной пене. Филипп сказал, что до них донеслись разрывы гранат.

— Как вы, ничего? — спросила миссис Блевинс, которая на коленях подползла к Хисако.

Ее лицо с остатками косметики выглядело хуже, чем если бы косметики не было вовсе.

— Ничего, — кивнула Хисако.

Она подумала, что надо бы сказать что-то еще, но не нашла ничего добавить. В ушах по-прежнему стоял звон.

— Вы уверены? — спросила американка, слегка нахмурившись.

Хисако подумала, что миссис Блевинс еще никогда не выглядела более человечной. Она хотела высказать это, но не смогла.

— Правда, все хорошо, — еще раз кивнула она.

Миссис Блевинс похлопала ее по ноге:

— Вам надо немного отдохнуть.

Она вернулась к мужу, а потом переползла к Мари Булар.

Хисако слушала гул в ушах и долетавшее от стойки позвякиванье гильз — разменной монеты смерти.

Она стала клевать носом, вздернула голову. Звуки вокруг стали какими-то отдаленными и глухими. Она хотела поменять положение ног, но не смогла.

В днище судна был люк, а за ним — лестница; их вели вниз мимо трюмов, полных растений и садов, через комнаты, заставленные мебелью, через другой трюм, где застряли в пробке сотни машин; двигатели взрыкивали на холостом ходу, клаксоны гудели, краснорожие шоферы высовывались из окон и открытых дверец и что-то кричали и ругались, махали в воздухе кулаками. Спустившись еще ниже, они попали в темное помещение, полное стержней и рычагов, пропитанное незнакомыми, противными запахами. Она не могла понять, с кем идет и кто их ведет, наверное, из-за плохого освещения. Подумала, что это, возможно, сон, но сны ведь тоже бывают реальными, порой то, что не является сном, бывает слишком реальным, иногда реальность бывает так чрезмерна, что она ни во что не укладывается, ее невозможно вынести. Иногда сон оказывается реальнее всякой действительности, и ее это вполне устраивало.

Под судном воздух был душным и влажным; казалось, словно ты вошла в толстое одеяло, пропитанное чем-то густым и теплым. Поверхность озера была из красного стекла и поддерживалась над волнистым темным дном озера огромными, корявыми столбами; они выглядели как огромные, облитые воском бутылки, подсвечники для сотен гигантских свечей, которые сгорели, оставив после себя восковые подтеки. Один из столбов поддерживал судно, из которого они спустились.