Я пришёл в себя, сделал широкий шаг, толкнув при этом хозяйку, наступил на мерзость, которая противно хрустнула под подошвой ботинка, и что-то брызнуло из него на ковёр.
"Вова, мало того, что твой дружок мене толкнул, та он ещё и ковёр мне испортил", – но увидев на моём лице недоумение, она продолжила:
"Так он ещё и шуток не понимает. Я сейчас здесь уберу, и займусь вами. Вы наверное, с дороги есть хотите?".
Она оказалась славной женщиной и создала нам на два следующих дня хороший комфорт и отдых.
С тех пор я стал опасаться всяких ядовитых тварей, которых здесь водилось в избытке.
Мы с Вовой познакомились с узбеком, парнем наших лет, живущем в соседнем доме, по имени Турдали.
(Пишу наших лет, хотя Вова – Владимир Семёнович Золотарёв, почти на два года старше меня, и страшно подумать, что ему 23 июля этого года исполняется 70!- СЕМЬДЕСЯТ!!! лет).
Турдали взялся показать нам Ташкент и, когда ближе к вечеру чуть спала жара, мы втроём пошли в город. Я неплохо переношу жару и холод, но для нас было очень жарко, так как температура была под 40(r) . Тем не менее Турдали вырядился в чёрный костюм "тройку", на шею одел галстук и с очень важным видом объяснял нам, по его, наверное, мнению, нищим недоумкам (нищим, потому что одеты только в штаны и рубашки, а недоумков, потому что "восточные" люди считают нас несколько ниже себя по умственному развитию), смысл человеческого существования. На наши вопросы он отвечал с видом мудреца, каждое слово которого не может подвергаться сомнению. Ему было безразлично, что мы позже узнаем от Володиной тётушки, что он имеет пять или шесть классов образования, работает на базаре помощником продавца фруктов, говорил нам что он студент второго курсы университета. На наш вопрос, на каком факультете он учится, ответил: "Коммерческой торговли".
Узнав, что я парашютист, сообщил, что тоже прыгал с парашютом:
– Сколько у тебя прыжков? – спросил я.
– Три-четыре, -небрежно ответил он, как будто речь шла о нескольких сотнях ничего не значащих, каких-то прыжках со скакалкой.
– А с каких самолётов ты прыгал? – не унимался я.
– Всяких, – был его ответ.
– Что означает слово Ташкент?
– Тош, по-узбекски камень, а кент – город. Получается "Каменный город".
– Какой же он каменный, когда весь из глины?
– А Москва, Моссовет, массовые гуляния?
Нам пришлось напрячь свои непонятливые мозги, чтобы понять, что слова Москва и массовые гуляния имеют один и тот же корень. И многое в том же духе.
Но спасибо Турдали за экскурсию по городу.
Ташкент был весь в цветах. Особенно нас восхитили большие красные канны, название которых совпадало с городом на французской Ривьере.
Через сорок два года я побываю в этом городе и увижу всю набережную его в этих замечательных цветах. Листья у них широкие, и длинные, а лепестки красных цветов величиной с книжную страницу. И в Каннах и в
Ташкенте смотрятся они как рубиновое или гранатовое ожерелье на шее у красивой женщины. Сразу вспомнились красивые молодые узбечки, в длинных, очень ярких атласных платьях. Я всегда восхищался их плавной походкой. Они идут так, как будто боятся расплескать воду в кувшине, который, кажется, несут на голове.
Наверное такая походка передаётся им генетически из поколения в поколение, а выработалась она от того, что их бабушки и пра-пра-бабушки, действительно, носили воду в кувшинах на голове, а вода здесь дороже золота.
На молоденьких девушках не было паранджи, но улыбались они только для Турдали. Мы со Злотом были для них невидимками, и мне ни разу не удалось встретиться с ними взглядом, а по нему узнать их внутреннее содержание.
Новинкой для меня были арыки, канала между тротуаром и дорогой, по которым текла вода, орошая цветы, деревья и всю растительность.
Позже я увидел арыки во всех населённых пунктах Узбекистана.
Мы подошли к зданию, входом в который служила громадная двухстворчатая дверь из твёрдого дерева. Она была поразительно красива своим резным орнаментом и как будто сошла с картины
Верещагина, виденной нами несколько дней назад в Третьяковке.
Картина, насколько я помню, называлась "У двери Тамерлана" или может иначе. На ней изображалась такая же, а может и эта дверь, по бокам которой стояли два воина в национальном облачении. Мы долго рассматривали ту дверь, а затем пошли в парк имени Горького.
Там были разные аттракционы и в дном из них мы приняли участие.
Нужно было бить специальным ударником по резиновой площадке, от силы удара об которую вверх взлетала планка. Если ударишь так, что она взлетит за красную линию, следующий удар давался бесплатно. Злот так расходился, что планка, под одобряющий гул толпы, взлетала всё выше и в коне концов остановилась посредине и не опускалась. Хозяин аттракциона стал обвинять Вовку в поломке аппарата, но тут толпа встала на его защиту, а мы в этот момент потихоньку смылись.
Наступила темнота, и мы вышли на центральную площадь города у оперного театра имени узбекского поэта Алишера Навои. Вдруг в центре площади из-под из под земли взметнулись струи воды и осветились разноцветными огнями. Мы остановились как вкопанные и долго наблюдали за феерическим зрелищем.
Я и позже, в разных городах видел цветомузыкальные фонтаны, может больше и красивее, но этот запомнился больше всех. – он был первый увиденный мной.
На следующий день мы с Володей решили искупаться в небольшой быстрой речушке Басу. Не попробовав температуру воды, мы прыгнули в реку и… задохнулись от сжимающего всё тело холода. Вода, при сорокаградусной температуре воздуха, обжигала морозом, приплывшим вместе с ней с гор.. Выскочив из воды, как пробки из бутылки с шампанским и подрожав от холода при такой жаре, ещё раз поняли правильность поговорки- "Не зная броду, не суйся в воду".
Затем мы купались в грязной городской запруде, называющейся
"Комсомольским озером". Та этом пляже, где купались тысячи людей, вода пахла илом и мочой. Как там не было массовых заболеваний я не знаю. В назначенное время мы прибыли в город Алмалык, где в тресте получили направления на работу в разные строительные управления. Я получил самостоятельную работу заканчивать строительств городского овощехранилища и холодильника. Технадзором на этой стройке был старенький инженер по фамилии Добижа. В Первую Мировую войну он служил в авиации механиком самолёта Петра Нестерова, известного лётчика, сделавшего первым в мире "мёртвую петлю" и воздушный таран, при котором погиб. Несмотря на жару, кисти его рук были в перчатках.
Руки Добижа обжёг при тушении пожара, возникшем на аэродроме, и стеснялся их показывать.
Через пару месяцев я закончил строительство этих объектов и предъявил их к сдаче. Приходили комиссии во главе с партийными секретарями, одетыми как покойники во всё белое, но ни холодильник, ни овощехранилище не принимали, потому что класть в них не было чего.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
