Читаем без скачивания Властелин Сонхи - Ирина Коблова

– Я поговорю с Зинтой, – сказал Суно, подумав: «Но это не значит, что я тебе доверяю».

А вслух добавил:

– Храни вас Ланки.

Загадку Рогатой Госпожи Дирвен разгадал еще до рассвета. Не на того напала. «В моих рогах твоя погибель» – и неприметный светлый кружок на ее чудовищном венце, наверняка это след на месте недавнего среза. К крухутакам не ходи, неподвластный Повелителю Артефактов амулет сделан из ее рога.

Вопрос, кому она подбросила эту штуку. Вот тут как раз и пригодился бы крухутак, но у Лормы пернатые должники закончились – та сказала об этом, когда Дирвен хотел спросить, кто похитил маму.

После завтрака выяснилось, что суд все-таки приговорил Тевальда к сожжению: на прием к королю ломилась делегация жрецов, требовавших, чтобы он отменил казнь. Служители Кадаха и Тавше были настроены решительно, дошло до скандала – с Незапятнанным, который начал с ними ругаться и всех переорал, хотя он был один, а жрецов много. В конце концов они убрались, пообещав, что воззовут к богам, чтобы те образумили людей, творящих непростительное. Шаклемонг кричал им вслед, что боги на его стороне, потому что он поклялся бороться за нравственность и огнем выжигать богомерзкие пороки.

Честно говоря, Дирвену идея такой казни по-прежнему не нравилась, но Чавдо возразил, что это решение благонравной общественности и городского суда, а раз так, нехорошо будет, если король отменит приговор, пренебрегая оскорбленными чувствами своих подданных. Не следует поступать наперекор массовым настроениям – надобно потакать им и умело использовать их в своих целях.

Его речи лились, словно тягучий мед: вроде и учит, как себя вести, и в то же время признает, что главный тут не он, а Повелитель Артефактов. Не то, что маги Ложи, которые первого амулетчика в грош не ставили, несмотря на его заслуги.

Кончилось тем, что Дирвен на все плюнул и закрылся у себя в Штабе. Решил, что допоздна будет работать с амулетами на подконтрольной территории, остальное его не касается. Чавдо верно сказал, пусть городская общественность спустит пар, лишь бы против своего законного короля не бунтовала, и отвечает за эту казнь суд, а вовсе не он.

Под капором с оборками – маска из кроличьего меха, с прорезями для глаз и атласным носиком-треугольником. Там, где должен быть рот, пришита игрушечная мышь: лоскут серого бархата, пара черных бусин, веревочные лапки и хвостик.

За исключением маски, в маленькой барышне не было ничего необычного. Клетчатое пальтишко с пелериной, полосатые чулочки, ботинки с галошами. Ее держала за руку высокая дама в повязанной крест-накрест шали в катышках и шляпке с вуалью, за которой поблескивали очки. То ли родственница, то ли няня.

– Веди себя хорошо, Глименда, и тогда мы купим тебе пирожное, – она говорила нарочито «по-детски», сюсюкая и коверкая слова, как будто опасалась, что иначе девочка ее не поймет. – Смотри-ка, сколько народу собралось – здесь будет представление, вот и посмотрим на жонглеров, не зря мы с тобой приехали, они выступают для тех, кто хорошо себя ведет, слушается старших и не мочит ноги в лужах…

– Не представление, а казнь, – неодобрительно буркнул пожилой мужчина, по виду мастеровой. – Уходили бы вы, сударыня, отсюда с ребенком.

– Да что вы говорите! – манерно ахнула дама.

И повернула к чайной «Марципановая цапля», волоча за собой воспитанницу.

Узкая деревянная постройка, ютившаяся в закоулке возле площади Последнего Слова, и впрямь напоминала цаплю, которая притворяется домом. Далеко выдвинутый балкон третьего этажа – точь-в-точь клюв – скрипел под весом набившихся зрителей. Вот будет потеха, если обломится и рухнет, ухмыльнулся под маской Шнырь, чинно семеня рядом с господином.

Они сделали вид, будто тоже хотят наверх. Когда их туда не пустили, сказав, что места не осталось, господин всех обругал визгливым голосом, а его обозвали в ответ «старой дурой».

Шаклемонговы молодчики останавливали и щупали молодых барышень высокого роста: нам-де только убедиться, что вы под юбкой натуральная порядочная девица, а не замаскированный вражина Тейзург. При этом на самого Тейзурга никто из них не обратил внимания.

– Люди наивны, Шнырь, – снисходительно обронил господин нынче утром, когда лепил себе на подбородок фальшивую бородавку. – Четыре года назад я, спасаясь от Накопителя, выдавал себя за очаровательную девушку, и Дирвен пал жертвой ее, то есть моей, опьяняющей прелести. Наверняка они учли такую возможность, но вряд ли додумаются, что я загримируюсь под некрасивую пожилую особу и оденусь без намека на хороший вкус. Хотя поверь мне, Шнырь, непривлекательность и безвкусица тоже могут быть изысканными.

Грим он наложил по-хитрому, в несколько слоев, и из складного настольного зеркала на него смотрело обрюзглое лицо пожилой дамы, набеленное и нарумяненное. Немного пудры он нарочно просыпал, как будто на пропахшей нафталином темной шали раздавили моль. Довершили дело видавшие виды очки и седой парик с буклями, а на руки «дама» надела линялые зеленые перчатки.

– Еще как изысканно получилось! – с энтузиазмом подтвердил гнупи.

Он был в восторге от такого отменного маскарада, и его аж до слез тронуло то, что господин собственноручно сшил для него кошачью маску и мышку.

– Приятно услышать мнение истинного ценителя, – промурлыкал Тейзург, и Шнырь напыжился от гордости.

После вчерашнего жертвоприношения его так и распирала сила: как будто кровь в жилах бурлит и поет, и он может носиться вприпрыжку хоть целый день без отдыха, и зажечь несколько дюжин шариков-светляков за раз, и еще по-всякому колдовать.

– Шнырь, твой главный враг сейчас – иллюзия всемогущества, – предупредил господин перед тем, как они при полном параде вышли на улицу. – В толпе не лезь людям под ноги, а то ведь наступят и не заметят. И не приближайся к стенам, на которых эти идиоты развесили цитаты из Шаклемонга.

– Если там заклинания, я почую!

– Насчет заклинаний не знаю, но тряпки превосходно горят. Держись подальше от всего, что может полыхнуть.

– Так они же Тевальда жечь собираются, а не все остальное поджигать…

– Больше ничего не скажу. Сам увидишь.

Хотелось поскорее узнать, что будет дальше. Гнупи аж приплясывал от нетерпения и не сразу понял, что с ним разговаривает остановившаяся рядом дама в большой, как колокол, юбке с розовыми оборками:

– Девочка, милая, как тебя зовут?

Ага, так и сказал… Голос его выдаст, поэтому молчок.

– Глименда не может сказать, как ее зовут, она держит в зубах мышку, – ответил вместо Шныря господин Тейзург. – Если она заговорит, мышка убежит. Глименда у нас играет в кошечку.

– Надо же! – умилилась дама с оборками. – А моя племянница такого же возраста приохотилась в собачку играть, даже просила, чтобы ее водили гулять на поводке. Дети такие фантазеры!

Другая дама, белобрысая и прилизанная, обратилась к своей спутнице, темноволосой красотке в клетчатом дорожном костюме:

– Видите, баронесса, каковы ларвезийские нравы? Дети играют в кошечек-собачек, и никто этого не пресекает! У нас сразу нашлись бы неравнодушные горожане, сообщили бы в Надзор за Детским Счастьем, и этих девочек, которые таскают в зубах мышей и гуляют на поводках, изъяли бы из нерадивых семей, чтобы отдать заботливым приемным родителям. А здесь никому нет дела…

Говорила она по-овдейски, но волшебный народец понимает любой человеческий язык – лишь бы он был сонхийский, а не иномирский.

– Меня больше огорчает то, что мои амулеты сдохли, – отозвалась баронесса неприветливым тоном, каким разговаривают с людьми, изрядно поднадоевшими. – Надо было из Суфлата плыть морем. Что ж, посмотрим на казнь и двинемся домой, пока они границы не закрыли.

Третья в этой компании, юная девушка с пышной копной светлых волос, заносчиво фыркнула.

– Грента, ты ведь знаешь, что меня это раздражает, – произнесла темноволосая со скрытой угрозой, и тогда Грента снова фыркнула.

– Казнь мы отсюда не увидим, – деловито заметила старшая иностранка. – Идемте, подберемся поближе?

– Идем, – согласилась вторая. – Тут еще от этой карги нафталином несет!

Они повернули к запруженной народом площади. Баронесса тянула за руку бледную, словно ей дурно, Гренту.

– Спасибо за «каргу», дорогая Лимгеда, – тихонько пробормотал им вслед господин, который тоже понимал по-овдейски.

Шнырь подумал, что нипочем бы не согласился быть маленькой девочкой в Овдабе: захочешь поиграть во что-нибудь интересное, а тебя хвать – и заберут. Нет уж, лучше быть гнупи, носить красную или зеленую курточку, бегать по ночам в деревянных башмаках и чинить пакости смертным.

Кем не собирался на площадь Последнего Слова, но все-таки пошел.

На нем была кургузая куртка с четырьмя внутренними карманами и удобным капюшоном – самое то для вора-амулетчика. На подходе к месту казни его несколько раз останавливали, заглядывали под капюшон, теряли интерес и пропускали.