Но главная беда — не невольное «донорство» страдающих теплокровных животных. В кровоточащую, но малозаметную ранку (вампир прокусывает только кожу, не трогая мышц) мухи откладывают яички, и, если хозяин теленка, лошади или овцы недоглядел, ранка начинает гноиться и может стать причиной гибели животных.
А на людей действует стресс. Представляете, ночью вы проспали момент, когда кровосос «ужинал» у вас на носу или ухе. И хотя укус на коже крошечный — один на два миллиметра, — сознание, что ночью кто-то на вас покушался, действует угнетающе.
Еще одна беда: колонии вампиров являются вместилищами разных болезней, в том числе бешенства. Как с кровососами борются? Разыскать пещеры их в джунглях — дело трудное, дорогое. Предохраняются на месте. Люди, ночующие под небом, ложатся спать непременно в носках и чем-нибудь покрывают лицо. Путешественники спят под москитными сетками, двери в душных конюшнях оставляют открытыми, но завешивают сетками либо лоскутами тканей, которые мышей отпугивают. Аборигенное население у скотных дворов разводит на ночь костры, раскладывает пахнущие чесноком лианы, будто бы отпугивающие кровососов.
Нынешние химики ищут избирательно действующие яды и советуют мазать ими шерсть у животных; изобретают, как и против комаров, вещества с отпугивающим запахом и, конечно, тщательно изучают вампиров — строение их организма, повадки и образ жизни.
Установлено: вампиры — отменные акробаты, и не только в воздухе, но и там, где они приземлились «поужинать», хорошо бегают, прыгают, лазают. Самцы и самки живут порознь и даже в разных местах, но собираются вместе на время шумных осенних свадеб. После спаривания семя вампира консервируется в организме самки и оплодотворяет яйцеклетку только весной. Одного детеныша мышь постоянно носит на теле и, как все матери, трогательно о нем заботится.
Биологи, изучающие вампиров в неволе, утверждают, что эти существа с отвратительной внешностью довольно спокойны, миролюбивы — могут садиться на руку, проявляя свойственную млекопитающим сообразительность. И они единственные из всех млекопитающих имеют иммунитет к бешенству, являясь его носителями.
Последняя новость. Обнаруженное в слюне вампиров вещество, быстро растворяющее кровяные тромбы, кажется, удалось синтезировать. Лекарство это может быть эффективным при инсультах. Возможно, вампиры продуцируют то же самое вещество, которое используют и пиявки.
Человек из всего умеет извлекать для себя выгоду.
Фото из архива В. Пескова. 7 ноября 2003 г.
Ночная молитва
(Окно в природу)
Имею дурную привычку читать в постели. Иногда это помогает быстро уснуть, иногда же — наоборот. И тогда нужны какие-то средства. Их два: таблетка или, как я называю, «ночная молитва».
Как немец всю жизнь ходит в одну пивную, так и я за сорок три года жизни в Москве хожу в один лес. Иногда кажется, что знаю в нем каждое дерево, каждую тропку, поляну, заметные пни, муравейники. Лес этот — пространство между шоссе на Киев и на Калугу. Я называю его «Моя Месопотамия». (Настоящая лежит между реками Евфрат и Тигр.)
Ходить в этот лес я начал, когда со станции метро «Юго-Западная» попадал на пшеничное поле. Сбоку шоссе, а тропинка по полю вела в деревню Тропарево, теперь уже давно Москвой поглощенную. По Киевскому шоссе на автобусе еду до деревеньки Картмазово. Тут начинается мой воскресный маршрут. И все, что я видел на нем, вспоминать так приятно, что это стало средством против бессонницы.
Вспоминаю сразу деревню Картмазово, состоящую из одной улицы. Тут в каждом доме — знакомые. С одним поздоровался, с другим поговорил о «текущем моменте», третий зовет на крылечко к тарелке с крыжовником, четвертый тоже любит природу и выносит на ладони жучка, уверенный, что я должен его хорошо знать. Старушка в крайнем дворе (царствие ей небесное!) всегда говорила: «Пошел… Ну иди, иди с Богом».
Я помню, как в Картмазове устанавливали памятную доску с именами погибших в войну. Вокруг нее посадили четыре елки. Были они мне как раз по плечо. Теперь разглядываю шишки на них, задрав голову, — огромные дерена! Время с годами чувствуешь остро: не бежит, а летит.
За деревней был луг. Весной над ним всегда с криком «чьи вы?!» летали чибисы. Сейчас не верится даже, что луг тот был, — все застроено трехэтажными домами богатых людей. Дома стоят теснее, чем избы в деревне. Этот «Вавилон» тщеславия и безвкусицы заставляет обойти его стороной. Скорее, скорее в лес!
В лесу с высокими соснами чувствуешь себя, как в храме. Хор зябликов сопровождает весною.
Осенью верещат на рябинах дрозды. Стучат дятлы. В ноябре низко, небоязливо летают над лесом вороны — запоминают, где что лежит, пока не засыпало снегом. Однажды в этом лесу вниманье привлек странный сучок на знакомой березе. Вгляделся — сова! Вытянулась в струнку возле ствола, уши кверху сучок! А там, где тропинка кончается перед новой опушкой, летом мы как-то встретились с бабкой-грибницей.
На ногах кирзовые сапоги, на руке, где носят обычно часы, — компас. В корзине поверх сыроежек и подосиновиков лежали три мухомора.
«Едите?» — без удивленья спросил я бабку. «Ем!» — ответила она с вызовом. Мы побеседовали.
Старуха рассказала, как варит она мухоморы, а я вспомнил встречу с лесниками в Германии, демонстративно они клали в котел мухоморы, и я тогда впервые узнал: кипячение разрушает яд у многих грибов. (Но только не у бледной поганки!)
Лес средней полосы от тайги отличается тем, что чащи в нем перемежаются полянками. Идти по такому лесу весело и приятно. И на открытых местах можно увидеть животных, хотя днем полян они избегают. Выходя из леса на поле, у края которого вертится спрятанная в полупрозрачном шаре гребенка локатора Внуковского аэродрома, я увидел, как пара воронов, пикируя, сопровождала кого-то бежавшего в травах. Кабан! Занятно было наблюдать эту картину на фоне торчавшей из-за горизонта башни Московского университета. На этой же поляне спугнул я однажды всегда неохотно взлетающего коростеля. В вихляющем полете он выскочил почти из-под ног и, поспешая, ударился о загородку садового поселенья. Помню струнный звук проволоки. Но коростель остался жив или по крайней мере сумел скрыться в траве.
Далее поляну обтекающий ее лес украшает стайка берез. В первые годы хожденья на березах зимой я видел тетеревов. Позже весной находил места их ночлегов в снегу. Было это почти что рядом с Москвой. Сейчас в это трудно даже поверить.
А за поляной — снова лес, обезображенный на краю громадной свалкой. Тут кормятся тучи московских ворон и одичавшие собаки, а в последние годы и люди. Некоторые летом устраиваются жить в лесу. На моем маршруте возле ручья появились четыре землянки. Входы в них завешаны мешковиной, а одна — с дверью, принесенной со свалки. На ней сохранилась золоченая по стеклу надпись: «Отдел кадров».
Воспоминания ночью, все это знают, цепляются друг за друга, как конторские скрепки.
За лесным пристанищем бездомных однажды поздней осенью мы с внуком увидели зайца. Он готов был встретить зиму — сиял белизной. Но снега не было, н заяц понимал, как заметен в черном лесу, — лежал, прижавшись к коряге, и вскочил ошалело почти из-под ног. Мы долго видели мелькавший между деревьями белый комок. Кстати, белеют зайцы не от холода, как многие полагают, а от сокращения светлого времени суток.
А если пойти в сторону, куда побежал заяц, то наткнешься на две оплывшие, заросшие бурьянами воронки. С этой стороны летом 41-го года летели ночами к Москве немецкие бомбардировщики. Им преграждали путь истребители, и немцы спешили «разгрузиться» — бросали бомбы куда попало. Две из них оставили след в «моем» лесу. Я непременно возле этих «ямочек» останавливаюсь — отхлебнуть чаю из термоса и оглядеться. Однажды вздумал фотографировать ос, поселившихся в одной из воронок. Одна меня укусила в запястье — ранка не заживала дней десять.
Вблизи воронок в июне всегда найдешь землянику. Однажды я всматривался в траву — не поспела ли? Решил, что рано еще. А глянув в бинокль на дупло дятла, увидел подлетевшую птицу с красной ягодкой в клюве — дятел уже проведал: поспела.
От следа войны тропинка ведет меня к текущему лесом ручью. Ширина его — можно перешагнуть, но пригнувшись, видишь маленьких рыбок. Живут! На косогоре возле ручья кучно растут дубы. Глядя издали, скажешь, что это одно громадное дерево с роскошной кроной. На самом деле это семейка дубов. Я называю ее «Двенадцать братьев». Человек ли закопал тут расчетливо в землю дюжину желудей или, может быть, сойка или залетная из таежных краев кедровка спрятала желуди и забыла о них.
И вот живет уже поди больше ста лет семья великанов. Два крайних дуба начали сохнуть, и кто-то пометил их красной краской — знаки, что надо срубить. Но время такое — не сделали эту работу. Стоят старики уже лет десять помеченными. Подходя, я провожу ладонью по их шершавой коре: «Живы? Я рад вас видеть!»
