Читаем без скачивания Кривая империя. Книга 3 - Сергей Кравченко

Воровали бояре, воеводы, градоначальники, попы и весь благословенный корпус их замов, помов, дьячков и подьячих. Воровали обворованные крестьяне, монахи, мещане, рабы. В законе воровали воры, уличные и домовые тати, дорожные разбойники, организованные казачьи бандформирования. Сами у себя воровали хозяева страны — самые верные соратники царя-реформатора и царя-созидателя.

Меншиков, обласканный и усыпанный бриллиантами, неуемно тащил отовсюду, вывозил из завоеванных окраин телеги трофейного барахла (целый год после Полтавы не мог отправить из Польши свой обоз, всё добавлял), лопался от взяток за протекции, концессии, назначения. Уж как его Петр ни уговаривал, ни стыдил, как ни указывал на всемирно-историческую роль «светлейшего», ничего не помогало. «Николи б я того от вас не чаял...», — писал Петр «дитяти сердца своего», дорогому Данилычу, — «Зело прошу, чтоб вы такими малыми прибытки не потеряли своей славы и кредиту».

Петр пытался бороться с тайным злом открытыми, конституционными методами...

Вот и вы улыбаетесь, ибо не может хрупкая Фемида с завязанными глазами упредить блатаря, крадущегося за спину, увернуться от его ножа и дубины. Не может ухватить его наощупь. Однако, у Петра для этого собачьего дела был верный пес, «дворовый прибыльщик» (мелкий налоговый инспектор) Курбатов — человек почти честный, нацеленный на государственный интерес. Петр назначил его президентом Бурмистерской палаты, по-нашему — это министерство налогов и сборов. Курбатов разоблачал воровство неустанно. Он рыл воровскую пирамиду с ущербом для собственного здоровья, не раз ссылался и понижался, оклеветанный мафией. Пока Курбатов проверял, вскрывал и доносил «понизу», светлейший вор Меншиков покровительствовал ему. Но Курбатов нащупал нити, сходящиеся у трона. Все эти нити вели к Меншикову.

Курбатов вступил в бой. Он подкупил служителя Меншикова, Дьякова, который выкрал для Курбатова документы, уличающие братьев Соловьевых — Дмитрия, Федора и Осипа — черных бухгалтеров и бизнес-операторов князя. Агенты Курбатова схватили Осипа в Амстердаме в октябре 1717 года, изъяли у него все бухгалтерские книги, доставили гангстера в Россию. Петр был в отлучке, он разыскивал по Европе убежавшего царевича Алексея. Несмотря на это, Курбатов повел дело. Меншиков и остальные Соловьевы стали судорожно вспоминать все свои махинации, но было поздно, и Соловьевы повинились. Их дела расследовались не в первый раз, теперь обнаружилось, что следователь князь Волконский за взятки замял прежнее дело. В декабре 1717 года Волконский был расстрелян. Пытку большой группы обвиняемых назначили на 13 февраля 1718 года. Утром этого дня банда князя Юсупова, меншиковского подручного, подкатила к дому Курбатова на извозчиках. Следователь был похищен. Меншиков лично напал на Курбатова с допросом. Он наезжал с понятиями типа, как ты мог принять моего слугу?! Курбатов отвечал официально: «В интересах следствия». Меншиков пытался развалить дело, но не смог. Курбатова отпустили. Вскоре вернулся царь, подавленный семейными неприятностями, и «розыск» возобновился. На Соловьевых насчитали воровства почти на 700000 рублей. Своего имущества у них оказалось на 400000. Остальные 300000 подозревались в карманах «светлейшего». Я надеюсь, вы понимаете, что тогдашний рубль был во много раз дороже нынешнего доллара? Весь госбюджет России в те годы составлял 3 миллиона, в том числе Бурмистерская палата собирала без Курбатова 1,3 миллиона, а с его судорогами — до полутора миллионов. Позже выяснилось, что имущество Меншикова оценивается в несколько миллионов. Так что, «светлейший» наворовал не менее одного годового бюджета России. Это — как если бы сейчас некто проворный прикарманил 20 миллиардов долларов! Не слабо!

Останавливать нелепого человека на Руси удобнее всего окриком «Сам дурак!» или «Сам вор!». Курбатова по доносу стали «считать», и насчитали 16 тысяч якобы намытых денег. Летом 1721 года фискальный рыцарь скончался от обиды.

Петр оказался непоследователен в своем возмущении воровством. Он не повесил Алексашку, как собаку, не отрубил собственноручно лукавую голову, не насадил крохобора на кол Петропавловского собора или Адмиралтейский шпиль. Он внимательно и снисходительно рассмотрел начет, списал многие украденные суммы, но многое и осталось. Осталось ненаказуемое право воровать. Остались «древнерусские понятия».

«Где средства искоренить эти понятия? — задыхался в сочувствии к Императору наш Историк, — Рубить направо и налево? Но средства материальные бессильны против зла нравственного».

Да нет же, Сергей Михалыч, отрубленная голова не есть «средство материальное», — мы ж её не солить собираемся, не фаршировать капустой и зайчатиной; отрубленная голова как раз и уносит с собой «нравственное зло», нафаршированное в неё дурной наследственностью и прилежным национальным воспитанием. Да и созерцательный момент полезен. Посетители Заячьего острова, купившие билет на казнь, наглядно убеждаются в причинно-следственной связи преступления и наказания...

Но тут Писец портит по своему обыкновению нашу прокурорскую благодать кощунственным вопросом: «А судьи кто?». И мы вынуждены растерянно умолкнуть. Ибо всплывает перед нами картина неизвестного художника «Этап невинно осужденных врагов народа, конвоируемых на Соловки за измену родине в форме взятки, полученной от иностранной разведки». И сопровождается демонстрация этой картины чугунным голосом, зачитывающим статьи Закона:

Вокруг все — воры.

Воры наверху. Невинные внизу.

Воры подтягивают воров наверх. Сбивают невинных вниз.

Вор вора не осудит.

Вор осудит невинного.

Невинный осудил бы вора, да кто ж ему даст...

Тут суровый голос с нар возмущенно возражает диктору, что это не настоящий Воровской Закон, а литературный бред. В Воровском Законе ничего такого не прописано.

— Ну, правильно, — успокаиваю я Вора-в-законе, — это бред. И в этом бреду, вы, дорогой папаша, — не вор, а практически честный человек. Мы тут говорим о другом, вы уж извините...

С Вором оказался солидарен и генеральный прокурор. Дело было так. Собрал Петр всю свою компанию, зачитал доносы о воровстве, предложил единогласно принять закон о казни за это дело. Закон был прост. Если ты украл столько, что хватило бы на покупку веревки, — тебя вешают, если — на топор, — рубят голову, и т.д. Простой, понятный, честный закон. Писец радостно начал переносить изящную мысль на гербовый лист, но тут встал генерал-прокурор Паша Ягужинский.

— Ну, что ты, ваше величество, придумал, — с доброй улыбкой начал он свою прокурорскую речь, — ты ж один тут останешься. Мы все воруем, — каждый в свою меру.

Честный Ягужинский сел без малейшего трепета. Петр помолчал, потом сорвался в истерический смех. Заржала и вся потешная публика, все дружки петровой юности. Император велел Писцу порвать проект указа и удалиться вон. Так Петр простил своих друзей, простил родную страну, простил народ ее за великое, наивное лихоимство.

Фантасмагория всероссийского воровства и взяточничества не вмещалась в неповрежденные умы. Иностранцы недоумевали и потешались. Историк наш скорбел. Его имперскому сердцу милы были все деяния Петра — от Стрелецкой казни до Полтавской битвы, поэтому всенародную измену великой идее собирания Империи он простить не мог. Гневный вскрик Историка не раз будил нас с Писцом, взрывая вакхические рассветы «Питербурха»: «Страшное зло, застарелая язва древнерусского общества, было вскрыто сильными мерами преобразователя, и сам он, как ни был знаком с этим злом, не мог не содрогнуться».

Петр страдал. Бесконечными зимними ночами терзало его до отнятия ног недоумение о русском несчастьи. Даже во сне он спрашивал куда-то в туман над Финским заливом: «Господи, за что ж ты нас так?». В ответ только хохотало, и какой-то пьяный женский голос декламировал с немецким акцентом стихи собственного сочинения:

«Государю достался народ,

Но народ оказался — урод,

Что ни делаешь с этим народом,

Всё равно остаётся уродом!».

Голос узнаваемо грассировал, так что у него вместо «народ» и «урод» получалось «нагод» и «угод» соответственно. И от этого становилось как-то особенно обидно и противно. Потом золоченая фигурка Анхен Монс вспыхивала во мгле, взбиралась на бушприт полированного корабля, обхватывала его голыми ногами и растворялась в тумане. На смену ей в остекленную галерею Монплезира входил покойник Курбатов и монотонно повторял под стук костыля дикую, бессмысленную фразу, — он будто сколачивал эшафотный мост между темным русским прошлым и жутким русским будущим:

«Народ — враг народа!»,

«Народ — враг народа!»...

Наступал серый питерский рассвет, Петр исходил потом, учился ходить заново, и роковая фраза оставалась без комментариев, за порогом сна...