стоило…
Виола шла торопливо, постоянно ища взглядом неприметного блондина с голубым портфелем. Поскольку за всю дорогу он так и не показался, страх немного отпустил ее. «Может, все еще будет хорошо? – подумала она. – Наверное, Бина просто осталась на ночь у своего Карстена. Ей нужно было снять стресс, вот она и прыгнула к нему в постель… Ничего, все нормально. Правда, могла бы и позвонить, но я не буду на нее из-за этого дуться».
Дверь многоквартирного дома Сабины была открыта. Какая-то полная женщина мыла пол в подъезде. Осторожно ступая по мокрым плиткам, Виола почувствовала на себе ядовитый взгляд.
Сделав глубокий вдох, она позвонила в квартиру. Послышался грохот, сопровождаемый громкой руганью.
– Наконец-то! Давно пора! – С такими словами Агнесс Шольц открыла дверь.
Очевидно, она рассчитывала увидеть Бину, поэтому теперь ее лицо удивленно вытянулось.
– Сабина дома? – задала вопрос Виола.
– Это ты меня спрашиваешь? Сама же увела ее – мою дочь, которая должна быть здесь, со мной, и заботиться о старой больной матери…
– Может быть, она заходила? Вчера вечером, например?
– Нет, не заходила. Я здесь сдохну – она и не заметит. В доме со вчерашнего дня ни капли минеральной воды. Мне что, самой в магазин тащиться?
Проигнорировав эту жалобу, Виола спросила:
– А по телефону вы с ней не разговаривали?
Агнесс Шольц злобно сощурилась.
– Ты забрала у меня дочь! Где она? Где моя Сабинхен?
Виола испуганно попятилась.
– К сожалению, я не знаю. Вчера после обеда она написала мне в «Вотсапп», что вечером, может быть, встретится с Карстеном. Это парень из тренажерного зала. С тех пор она не объявлялась. Потому-то я и пришла к вам.
– Ах, вот оно что!.. Следовало ожидать. Обе вы такие: одни мужики в голове… Вам на все наплевать, кроме собственных удовольствий и чертова интернета… Пропащие вы, совсем пропащие! Я хочу получить свою дочь обратно! Верни мне ее!
Женщина в инвалидном кресле кричала все громче и громче. Виоле стало не по себе. Поняв, что продолжать расспросы бессмысленно, она развернулась и вышла на улицу. Руки ее дрожали, на глаза наворачивались слезы. Хотелось есть и пить, но о том, чтобы зайти куда-нибудь позавтракать, Виола даже думать не могла. Ее магически тянуло домой – в маленькую квартирку, которая давала ей обманчивое ощущение безопасности. Туда-то она и направилась.
23
Старым Шведом в Гамбурге называют двухсотсемнадцатитонный ледниковый валун, поднятый со дна Эльбы на белый прибрежный песок. Рядом с этим гигантом безжизненное тело маленькой женщины казалось совсем крошечным. Она лежала ничком, прямо над ее головой нависала выступающая задняя часть гранитной глыбы.
Новый день начался так же паршиво, как закончился предыдущий. Утром, не успел Йенс одуматься и очувствоваться, ему позвонили из центрального и сообщили, что на берегу Эльбы найден труп. В эту субботу Йенс работал, так что жаловаться не приходилось, но и радоваться было нечему.
– Пятно на граните – это ее кровь, – сказал Ларс Витте, судмедэксперт, устремив на комиссара Кернера взгляд грустной таксы. Таких мешков под глазами Йенс не видел больше ни у кого. – Убийца несколько раз ударил ее головой о камень.
– Как давно она здесь лежит? – спросил Йенс, подойдя поближе.
– Не больше двенадцати часов.
Женщина была маленького роста, очень худенькая, с короткими волосами. Судя по спортивной одежде, она бегала вдоль Эльбы. «Ненавижу бег», – подумал Йенс и, предоставив медэксперту продолжать осмотр тела, отошел, чтобы поговорить с криминалистами.
Место преступления было широко оцеплено, но ничего ценного пока не нашли. Этот участок пляжа пользовался популярностью. За прошедший день здесь наследили сотни ног. В песке валялись окурки и много чего еще. Но что из этого принадлежало убийце, было неизвестно.
Йенс вернулся к Ларсу Витте и спросил:
– Ее изнасиловали?
Он ненавидел это слово, а еще больше – то, что оно обозначало, и мужчин, которые были на такое способны.
– Не похоже. Она одета, песка под одеждой нет. Скорее, ее хотели просто ограбить, но ситуация вышла из-под контроля.
– Девушка бегала по пляжу. Что у нее возьмешь?
– Хотя бы телефон. Его не нашли, а он наверняка был при ней.
То, что человека могут убить ради телефона, считалось чем-то само собой разумеющимся. В этом проявлялся безумный материализм эпохи, и вряд ли кому-нибудь удавалось избежать его влияния.
– Документы есть?
– Размечтался!
Покачав головой, Йенс покинул это в общем-то красивое место у реки, которое теперь было навсегда запятнано – по крайней мере, для него. За годы службы в полиции у комиссара Кернера накопилось много таких мест по всему Гамбургу. Иногда он проклинал свою память, которая почему-то особенно цепко удерживала плохое, а не хорошее.
Понимая, что на месте преступления ему больше делать нечего, а отчет криминалистов и результаты вскрытия так и так будут у него на столе, Йенс вернулся к своей Красной Леди, сел за руль и, закурив, уехал.
Он планировал потратить день на установление личности бледной женщины, мысли о которой не давали ему покоя. А теперь еще этот труп… Гамбургским полицейским часто приходилось расследовать несколько дел одновременно, но сейчас Йенс чувствовал себя, мягко говоря, слегка перегруженным. В том числе и из-за размолвки с Ребеккой.
Когда она грустила или просто бывала не в духе, ему тоже становилось некомфортно. Вообще-то он плевал на то, кто как к нему относится, но на Ребекку это не распространялось. Его собственное самочувствие каким-то загадочным образом зависело от того, хорошо ли ей. Он пока и сам не понимал, почему отношения с Беккой так важны для него и что они, собственно, собой представляют.
С обеими женами у Йенса не сложилось. Поначалу, разумеется, были иллюзии, но потом оказывалось, что это не любовь. Нельзя любить человека и на каждом шагу что-нибудь из него вытягивать: пообещай мне то, пообещай мне се… Сколько раз он слышал эти слова! Иногда он давал обещания, которых не мог выполнить, – лишь бы его оставили в покое.
Ребекка ничего не требовала от Йенса, но ведь и замужем за ним она тоже не была. Они дружили как коллеги. Правда, однажды поцеловались. Всего только раз. А потом ушли с головой в расследование событий на Айленау, и больше ничего подобного между ними не происходило.
Хотя нет. Что-то все-таки было. Иначе Йенс не думал бы о ее одноногом ухажере. Не гадал бы, прикалывается ли она или нет. Вдруг она влюбилась в кого-то, кто может более свободно говорить с ней о ее проблемах?
Единственной женщиной, которую Йенс действительно понимал, была Красная Леди. «Тяжелый случай», –
