информация о чём-то, что давно сгустилось в сказку, легенду... Гном Бертель! Его взгляд упирался в чёрный экран.
- Давайте сделаем небольшой перерыв, а затем рассмотрим, что же содержит спираль "Иван"
Вот это день!
***
На этот раз экран был гораздо менее ярким. Начался звук: щебетание и писк, пронзительные звуки. Бертельу показалось, что это был более чёткий нюанс для его уха. Вот медленно и робко загорелись один, два, несколько огоньков: звёзды, светящиеся точки. Затем в поле зрения появилось огромное тело. Земля, наша Земля!
Хотя он часто видел фотографии Земли, подернутой дымкой и окруженной клочьями облаков, с коричневыми и красноватыми пятнами, горами, континентами, цветные и трёхмерные, на этот раз Бертель был глубоко тронут. Это была его Земля, не сегодняшняя, не в обрамлении современных существ; кто знает, сколько сотен лет назад инопланетяне видели и запечатлели её такой, кто знает, сколько метеоритных ударов и солнечных ветров пронеслось над спиралью Кириленко, прежде чем он увидел её лежащей там – случайно, как и его собственная находка в розенгартене тогда! Земля, в четыре раза больше полной Луны в ночном небе, висела на экране. Полная Земля! Были отчётливо видны пелена облаков и очертания Африканского материка. Медленно они исчезли, и на снимке появилось ослепительное сияние, от которого болели глаза. Хубер знал, что это зазубренный край Луны, ярко освещённый Солнцем; теперь она занимала половину экрана; были отчётливо видны отдельные кратеры.
Лунный пейзаж приближался всё ближе и ближе к зрителям. Комментарий стих до нескольких щебечущих звуков. Теперь рельеф стабилизировался. Как и в первом витке спирали, оптика была панорамирована, и панорама лунной поверхности медленно и чётко проплывала перед ними. На горизонте возвышались крутые горные вершины. Очевидно, космический корабль, лунный зонд или что-то ещё, что могло нести регистрирующую аппаратуру, приземлилось на плоское дно лунного кратера. Ландшафт напоминал Море Бурь, где располагалась станция - Терра обсерватория ООН, подземные сооружения в лунной коре – второй дом Кириленко.
Свист и щебетание комментариев становились всё более оживлёнными, даже когда экран ненадолго погас. Затем, как и многие другие, Бертель едва сдержал вскрик: приземлившийся объект был сфотографирован с лунной поверхности. Это был не модуль а огромный дискообразный аппарат, лежащий на лунной поверхности, космический корабль совершенно неслыханной на Земле формы, не ракета, не лунный модуль на паучьих лапах, не транспортный цилиндр, подобный тому, что был разработан для строительства Терры. Диск!
Несколько выпуклостей по краю были отчётливо видны. Должно быть, они были сделаны из очень гладкого материала, потому что светились и отражали солнце, мешая долго смотреть на них; поэтому Бертель не мог разглядеть деталей.
Вокруг большого диска сгруппировались три меньших дискообразных объекта, размером едва ли в десятую часть материнского корабля. Не было никаких сомнений, что это уже разгруженные разведывательные корабли.
Тут произошло нечто, что полностью заворожило Бертеля: тут и там двигались маленькие фигурки — пять, нет, шесть, — суетясь по краям корабля. Они были слишком далеко, чтобы он мог их как следует разглядеть. Их движения казались неловкими, неуклюжими, словно они приспособливались, но затем они снова совершали прыжки кенгуру, похожие на те, что днлали земные астронавты. Бертель заключил: - Они, как и люди, были в скафандрах; они не могли свободно передвигаться по Луне. Кем они были? Роботами, механизированными, дистанционно управляемыми марионетками, биоматами? Или существами из плоти и крови? -
Камера снова повернулась к небу. в поле зрения снова парила Земля. Она оставалась в кадре долгое время, и Бертелю показалось, что он уловил её вращение. Раздавалось непрерывное щебетание и разговоры. Словно инструкция, объяснение всего, что можно наблюдать на планете Земля, или, кто знает, что уже исследовано. Затем камера вернулась назад. И снова там был большой космический корабль. Бертель заметил люк, из которого на лунную поверхность спустилось что-то вроде трапа. Из него вышла неуклюжая, неловкая фигура и подошла к зрителям.
- Боже мой... - — выдохнула Хельга. У Бертеля тоже перехватило дыхание. Было отчётливо видно, что фигура одета в скафандр, у обуви толстая подошва, а на голове у существа был остроконечный космический шлем, похожий на металлическую шапочку с капюшоном из прозрачного материала спереди. А на груди, не это ли...? Там, где у человека рот, свисало нечто, похожее на длинную, сужающуюся кверху бороду. Борода — или это была часть защитного костюма?
Шаг за шагом существо приближалось. Бертель заметил, что толстые подошвы уходят в землю не так глубоко, как у астронавтов с Земли. Значит, легче нас, заключил он. Если они легче, значит, они меньше, а если они выглядят как этот, в шапочке и с бородой, то это гномы, непременно гномы... Это .Лаурин идёт ко мне, король .Лаурин! Я бодрствую или сплю?
Теперь крупный план, голова. - Но это же человек! - – воскликнула Хельга. Человек! За прозрачным стеклом виднелось лицо. Два глаза, Бертельу они показались большими, с выражением человеческой улыбки. Переносица, нос – почти как у человека. Глаза улыбались в камеру. Было ли это существо из другого мира, инопланетянин или совершенный автомат, как в научно-фантастических рассказах? Автоматы не умеют улыбаться. Может быть, это всё-таки земной человек, потомок атлантов, который хотел вернуться на родную Мать-Землю и теперь тщетно искал свой старый, давно потерянный континент на знакомой голубоватой мерцающей сфере? Бертель чувствовал себя так, будто у него лихорадка. Или, может быть, существо с другой планеты, инопланетный космонавт, покоритель пространства и времени, движимый стремлением исследовать и открывать? Сходство с людьми, с ним, с Бертельом, со всеми присутствующими было самым захватывающим; Если бы у фигуры было три глаза и не было носа, Бертель был бы меньше шокирован.
Камера вернулась назад, так что фигура снова была полностью видна на экране. Невидимый комментатор всё ещё щебетал.
Затем маленькая фигурка подняла руку и указала на Землю. Комментарий оборвался; теперь тоны сплелись в звенящую мелодию, аккорды выстроились один за другим, взлёты и падения волн сложились в мелодию, поистине чуждую, но в то же время понятную в своей гармонии, напоминающую то орган, то гобой или фагот. Она была более чем понятна, тепло звучащая, волнующая.
Тоны резонировали высоко в комнате, поднимаясь, но не становясь пронзительными. И затем началась пьеса, переплетение; Главная тема звучала, словно нежный звон бокалов, за ней последовали вариации, фуга, контрапункт, ясный и прозрачный, как осеннее небо, яркий и безмятежный, но пронизанный меланхолией и тоской. В Бертелье возникло чувство, какого он не испытывал с детства, с самого первого концерта в своей жизни. Он готов
