Читаем без скачивания Большевики - Михаил Алексеев

В холодном поту я проснулся. На дворе — ночь. Я быстро зажигаю лампу. Руки у меня дрожат, отыскиваю в темном коридоре пальто и нервно, перочинным ножом, разрезаю обшлаг… Из дыры обшлага выпадают на пол две смятые бумажки. Судорожно разворачиваю первую. Читаю. Мандат на мое имя. Разворачиваю вторую — расписка в том, что от меня принято 25 тысяч рублей золотом. Подпись Джавада и заверительная подпись Сурена. У меня подкашиваются колени. Я падаю на пол.

Когда я пришел в Комитет на другой день, то увидел там уже всех в сборе. Как только я вошел, ко мне тотчас же старик комитетчик обратился с вопросом.

— Ну, вспомнил, где золото?

Я ответил так же, как и раньше:

— Я золото сдал, согласно вашему распоряжению, Джаваду. Год тому назад.

— Но Джавад это отрицает. У вас есть расписка?

— Нет! — ответил я. — Я ее уничтожил вместе с другими бумагами по приказу ЦК. — Я умышленно не сказал, что нашел расписку. Мне хотелось еще раз испытать моего друга Джавада.

— Слышали мы это, — сказал второй член Комитета.

— Итак, это ваше последнее слово? — спросил старик.

— Да, — твердо ответил я.

— Тогда вопрос решен, — сказал старик. Он вышел за двери и через минуту вошел в комнату в сопровождении двух гайдуков. Вооруженные гайдуки стали у дверей.

— Никого не выпускать, — сказал им старик.

Комитет ушел в другую комнату на совещание. Вновь я и Джавад остались одни. Я подсел к Джаваду близко и начал говорить.

— Джавад, — начал я, — сознайся мне, пока не поздно, пока не пролита невинная кровь. Куда ты дел золото?

Джавад побледнел, но вынужденно расхохотался.

— Жаль мне тебя, Амазасп, — сказал он умышленно громко. — Если бы ты сознался в своей вине, тогда бы, может быть, тебя помиловали. Брось свои глупые басни рассказывать мне. Ей-богу, смешно…

— Джавад, неужели же у тебя нет ни капельки совести. Ведь прольется невинная кровь.

— Ах, оставь меня в покое, — громко закричал раздраженный Джавад. — Виноват и платись за свою вину. Я тебя еще с детства знал за большого лжеца.

Я побледнел от этой наглой лжи.

В это мгновение в комнату вошли члены Комитета.

— Амазасп, мы решили, что ты должен умереть. Ты растратил кровавые народные деньги. И ты достоин смерти, — сказал старик.

— Я денег не тратил, — сказал я. — Но я прошу вас быть милостивым к тому, кто это сделал.

Побледневший Джавад закричал:

— Не слушайте его, он сумасшедший.

— Нет, я не сумасшедший, — спокойно сказал я. — Но мне жаль тебя, Джавад. Как ты низко пал.

Члены Комитета с удивлением смотрели на меня.

— Он болен, — сказал Гурген.

— Притворяется, — оборвал его второй член Комитета. — Слышали мы эти басни. Твоя песенка спета, Амазасп! Ты сейчас умрешь.

— Я все же прошу Комитет пощадить того, кто сделал эту растрату.

— Довольно разговоров, — громовым голосом сказал старик. — Эй, гайдуки!

— Погоди минуту, — сказал я старику и вынул из кармана две бумажки.

— Это что? — спросил старик у меня. Все глаза с напряжением были обращены в мою сторону.

— Это расписка Джавада, — сказал я громко. — И мандат.

Старик взял расписку, внимательно посмотрел и показал ее другим членам комитета.

— Почему ты ее раньше, Амазасп, не передал нам?

Я к двух словах рассказал почему. Тогда все члены Комитета посмотрели на Джавада. Он сидел с дико вытаращенными на меня глазами. Вдруг он сорвался с места и упал перед нами на колени.

— Простите, — кричал он, плача и ползая на коленях. — Простите. Я вам скажу, где спрятано золото.

Но уже ни один из членов Комитета не обращал на него внимания. Они все трое молча пожали мне руку. А старик сказал мне:

— Иди домой, Амазасп. Тебе здесь делать больше нечего. Успокойся. — И он вытолкал меня за двери, не дав мне сказать ни слова.

Когда я выходил из коридора, то услышал, как из комнаты, где я только что был, прогремел выстрел. И глухо стукнуло упавшее тело…

— Вот и весь рассказ, товарищи.

Амазасп замолчал, надел на затылок шапчонку и принялся свертывать цыгарку.

Уже полная ночь стояла над землею. Тихий и прохладный воздух был по ночному темно-синий и прозрачный. Между деревьями по поляне вспыхивали то здесь, то там красноватые огоньки.

— Да, большой прохвост этот… как его… — сказал усатый взводный.

— Джавад, — подсказал Амо.

— Да, Джавад, — повторил взводный. — Таких людей мало стрелять.

— Д-д-д-а, — неопределенно протянули остальные. — Скотина, а не человек.

На ярко освещенной месяцем поляне показалась приближающаяся конная фигура. Командир встал и пошел к ней навстречу. Шагах в двадцати от группы они встретились, остановились и принялись о чем-то разговаривать. Конная фигура повернула обратно и галопом ускакала. Командир же вернулся и сел на старое место.

— Связной был. Разведчики донесли, что на 10–15 верст кругом нет ни души. Значит, будем спать. — Командир наклонился к ручным часам. — Теперь семь минут третьего. Встанем в пять, и тронемся в путь в шесть.

— Стало быть, пора спать, — неопределенно сказал Большов встал, поднял с травы шинель и пошел. За ним потянулись остальные. Борин и командир остались одни.

— Ну, что же, пойдемте к нашему шалашу — предложил командир.

— Разве есть такой?..

— Ванятка уже устроил. Возле мешков и ящиков у завхоза. Там у нас штаб, так сказать. Идемте.

Они поднялись и пошли.

Глава вторая

Арон, одетый в широкую полотняную рубаху, в синие крестьянские шаровары с черной полоской и желтые ботинки, сидел на песчаном бугорке, прислонившись к подножию могучей ели. Солнечный луч падал сквозь листву на его голову и превращал его пышные рыжие волосы, рыжеватую курчавую бородку в блестящую золотую паутину. Могучая грудь выпирала из-под рубашки.

Его ноги служили подушкой для головы Михеева. Тело же Михеева, одетое в летний солдатский костюм, разбросалось на горячем песке лицом в небо. Волосы бороды и головы Михеева казались изсиня-черными. Он щурил глаза на солнце и держал во рту какую то нежную былинку.

— Или да, или нет, — шутя говорил Арон. — Или нас разыщут… Но если нас разыщут в этих непроходимых местах, то и тогда у нас может быть два выхода. Или — или… Или мы их отобьем, или мы будем побиты. Если мы будем побиты, то и из этого положения есть два выхода. Или нас белые возьмут в плен и расстреляют или… или просто повесят в лесу. Но если даже нас повесят, то ведь и из этого положения будут два выхода…

— Замолчи, Арон, — со смехом урезонивал его Михеев, — будет болтать.

— …То мы или попадем в рай, или попадем в ад, — не унимаясь, продолжал Арон. — И даже если мы с тобой попадем в ад, то и из этого положения у нас будут два выхода. Мы там организуем коммунистическую фракцию грешников, соберем вокруг себя профессиональных революционеров, совершим в аду переворот. Начнем гражданскую войну с тунеядцами неба — или попадем в котел с кипящей смолою. Но…

— Молчи, Арон, — с деланным ужасом закричал Михеев. Иначе я заткну уши.

Арон с улыбкой закрыл рот обеими ладонями.

— Такое поведение за последние дни, Арон, мне кажется подозрительным, — сказал, шутя, Михеев.

— Чем?

— Ты что-то стал очень разговорчив, жизнерадостен — даже научился краснеть.

— Пошел к черту. Врешь все это ты.

— А вчера вечером, когда мы гуляли с Феней, ты трещал как сорока.

— Это тебе просто приснилось.

— То-то приснилось. Смотри у меня.

— Солнце-то как хорошо греет, — уклонился от разговора Арон. — Хорошо вот так сидеть и не говорить ни слова. Мне мой учитель. «ребэ», всегда говорил: «Дитя мое — бери с меня пример, говори когда тебе за это платят. Ха-ха».

— Не удалось, я вижу, тебе взять с него пример, — смеялся Михеев.

Оба прислушались. «Начальник!» — надрывался в отдалении чей-то высокий голос.

— Председатель зовет, — сказал Арон. — Надо итти, кричит он как недорезанный, а наверное пустяк дело.

Арон поднялся и раскачивающейся походкой пошел на голос.

Михеев смотрел, как среди пляшущей сверкающей листвы мелькала Аронова белая рубаха. Стало резать глаза. Захотелось растянуться на жарком солнце и заснуть. Всего три дня, как он с Фроловым были спасены из ужасного больничного плена. Он все еще чувствовал себя разбитым. Все эти дни его клонило ко сну.

«Нужно выбрать местечко поукромнее — тут же решил он. — А там и завалиться на боковую до обеда».

Поиски укромного местечка заняли не одну минуту. То Михееву казалось, что местечко хорошее, а трава как будто бы сырая. То вдруг хорошая песчаная лужайка, на которой он уже думал развалиться, вдруг наполнялась крупными, быстро ползущими муравьями. «Ах, чтоб вас…» Наконец, удобное местечко было отыскано — гладкая, песчаная площадка в проходе среди густых кустов боярышника. Чуть было и с этого места не спугнула его целая семейка жужжащих комаров. Но спать так хотелось, что Михеев на комаров махнул рукой. Забрался в узкий песчаный проход, оглянулся, потом развалился пластом на спину. Солнышко приятно жгло. Временами дул теплый ветерок. Глаза слипались, точно смазанные патокой. Михеев заснул.