— Судьба — удивительная штука, — философски сказал папа. — Ты собираешься идти учиться к разведчикам, на кафедру необходимых интеллектуальных дисциплин. Работать плечом к плечу с Кузьмой, он там когда-то даже заведующим был. А до него — Татьяна Берендеевна. Не страшно?
— Теперь страшно, — призналась я. — А раньше я не знала.
— А Кузьма почему-то был уверен, что знала, — поделился папа. — Он тебя даже хвалил, называл догадливой девочкой. Так что ты у меня молодец, но звание ты до конца августа получить уже не успеешь: не дадут из-за сорванной операции. Мы люди добрые, но злопамятные. Потому поступать придется без льгот.
— Мне кажется, я легко отделалась, — призналась я.
— А кто спорит, — усмехнулся папа.
Я еще раз потерлась подбородком о его затылок. Папа сжал ладонями мои руки.
— А что с семьей Мефистофеля? С ними работала Татьяна Берендеевна? — осторожно спросила я.
Папа нахмурился и кивнул.
— Мы перевезли Мефистофеля сюда, когда он был совсем мальчишкой, — вспоминал отец. — Потом его семья переехала в дальние дали, кажется, куда-то на север. Он был очень привязан к дому, к родителям и сестре, но постепенно связь почти удалось разорвать. А потом он познакомился с Ульяной. По нашей же недоработке. Он был нам нужен, кроме него никто не обладает такой способностью к собиранию снов и такими талантливыми руками. Лет через двадцать он может стать практически всесильным. До него никто не догадывался, какую магическую силу хранят в себе ночные видения.
Папин голос меня успокаивал. По сути, он говорил такие же страшные вещи, какие я могла услышать от Кузьмы, но отчего я не злилась, а понимала и не испытывала желание спорить.
— А если он начнет заниматься постижением магии снов для себя? — тихо спросила я.
— Смотря в каких целях, — папа задумался. — Может получиться очень страшно, а может выйти что-то хорошее. Но мы будем наблюдать за ним.
— Ты так спокойно со мной разговариваешь, после того, как я сознательно испортила вам операцию, — поразилась я. — Даже не собираешься посадить под домашний арест, лишить сладкого или прочитать длинную нравоучительную лекцию.
— Мне казалось, что ты поняла, — папа поднялся с пола. — Ты просто изменила правила нашей игры. Это будто перейти на новый уровень сложности, будет только увлекательнее и интереснее.
Я печально покачала головой. В последнее время любые упоминания об играх казались мне кощунством. Иногда к жизни нужно относиться серьезнее.
— Я тобой горжусь, ребенок. В твоем возрасте и на твоем месте, я поступил бы также, — папа потрепал меня по волосам. — Спокойной ночи.
Папа вышел из комнаты. Я вновь закуталась в одеяло по самые глаза и принялась смотреть на точку на обоях.
***
Когда я вышла завтракать, в квартире уже никого не было. Только к холодильнику была прикреплена записка, написанная папиной рукой: «Мефистофель ни разу не воспользовался своим пропуском в госпитале ФБД за последнюю неделю». Поняв его намек, я неторопливо позавтракала и начала готовиться к походу в гости.
Раньше мне никогда не доводилось бывать в гостях у Мефистофеля. Его домашний адрес я нашла быстро, воспользовавшись компьютером в папином кабинете. Заботливый папа специально оставил мне у монитора записочку с паролем. В ответ я вежливо подписала снизу «спасибо».
На улице все еще было свежо, но безоблачное небо и яркое солнышко обещали сделать день теплым. Нынешнее лето отлично показывало нам весь спектр своей погоды. За неделю удушающая жара успела смениться хмурыми осенними дождями, которые в свою очередь покорились мягкому теплу.
До дома Мефистофеля можно было доехать на троллейбусе, но сегодня я испытывала недоверие к рогатому транспорту, потому решила пройтись пешком. Идти было недолго — около часа. За это время я надеялась придумать, о чем буду разговаривать с бывшим напарником. Пока у меня не получалось даже сконцентрироваться на начале.
Я шла по городу, гадая, откуда на улицах столько людей. Допустим, дети на каникулах, но взрослые-то почему не на работе? Если в отпуске, то почему они не уехали куда-нибудь? Потом я вспоминала про особый статус нашего города, про запрет выезда из страны, который накладывали на две трети граждан, проживающих здесь. Такой же запрет грозил и мне, если я закончу аспирантуру и буду работать в структуре ФБД. Отчего-то меня не испугала подобная перспектива, хотя раньше я с ужасом относилась к любой привязке: к людям или к месту. Мне всегда было важно осознавать, что в любой момент я могу отказаться от своего дела и приступить к чему-то иному: новому и интересному. Может быть, я начала взрослеть?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Я шла по городу, внимательно разглядывая людей. У каждого из них за спиной есть тысячи историй, которые повлияли на его характер и судьбу. Каждый из них является неповторимым и по-своему уникальным. Верхи ФБД этого не отрицают, однако считают себя способными создать из этих индивидуальностей единый слаженный механизм, я же, в свою очередь, считаю это невозможным. Не потому что я так сильно люблю людей и считаю себе не позволительным использовать их в каких-то целях, почему бы нет, если никто не пострадает и не будет прямого вреда? Просто мне кажется, что абсолютно все мы никогда не сможем учесть. И обязательно будут какие-нибудь истории, о которых никто не будет знать, будут выводы, которые мы неточно спрогнозируем. Механизм, состоящий из массы живых деталек, никогда не будет точным, работающим без неполадок и перебоев. Это всегда риск, причем часто риск неоправданный.
Понимает ли это отец?
А Кузьма?
А Татьяна Берендеевна?
Скорее всего, они понимают, они гораздо умнее и опытнее меня.
Но почему тогда пытаются создать такой механизм, вопреки логике и здравому смыслу?
Ответа на последний вопрос у меня пока не было.
6_2
В доме Мефистофеля находился один подъезд, это я сочла благоприятным знаком судьбы, но войти внутрь мне помешал домофон. Решив перестать быть суеверной, я набрала какую-то комбинацию цифр и задушевным голосом попросила меня пустить внутрь, поскольку хочу сделать сюрприз своей подруге незапланированным визитом. Мне повезло, ответил мне нежный женский голос, который ласково пожелал мне удачи и посоветовал не вызывать лифт, а идти пешком. Сердечно поблагодарив, я вошла в подъезд и честно начала подниматься по лестнице, не желая разделить судьбу регулярно застревающих в лифте жильцов.
Поднявшись на третий этаж, я вспомнила об удостоверении сотрудника ФБД, которое могло пропустить меня если не в самые секретные отделы канцелярии, то в любое жилое помещение — точно. Однако предъявлять его было некому, а возвращаться вниз, к домофону, рассказывать женщине, как я нагло ее обманула, мне не хотелось.
На седьмом этаже я уже не могла удерживать ровное дыхание. На какое-то мгновение я решилась вызвать лифт и застрять там на полчаса, чтобы отдохнуть от кривых ступенек, но решила, что сдаваться — не достойно будущего аспиранта, потому самоотверженно поплелась наверх. Попутно проклиная желание Мефистофеля поселиться на одиннадцатом этаже.
К десятому этажу у меня открылись второе дыхание и страх высоты. Я какое-то время постояла на балконе в подъезде, рассматривая открывающиеся виды на город и желая как можно быстрее оказаться в гостях у бывшего напарника.
Совсем забыла, что не придумала, о чем буду разговаривать с мужчиной. И чем ближе я была к двери в его квартиру, тем сильнее я осознавала, что пришла сюда зря.
Лестничная площадка одиннадцатого этажа была обнесена металлической решеткой, оставляя людям только узкий проход к лифту и лестнице. Те, кто обладал гибкими запястьями, могли воспользоваться дверными звонками, прикрепленными справа, стоило только просунуть руку между решетками. Не желая гадать, какой из звонков принадлежит Мефистофелю, я поочередно нажала на все. После десяти минут ожидания, я нажала на все кнопки второй раз подряд.
