глупой затеи, от своего лабиринта. Его считают бунтом. Воздвигая вокруг себя непреодолимые препятствия, женщины поступают вопреки правилам покорности. Это-то и распаляет злобу врагов Мари.
Прекрасные слова, милостивая королева, с восхищением отвечает Мари. Но это же не приказ?
Алиенора смотрит на нее, смягчается, отводит взгляд. Пожалуй, нет, не приказ. Пожалуй, предупреждение. Но и после этого она видит, что Мари не испугалась. Что аббатиса намерена продолжать.
Кстати, говорит Мари, как аббатиса королевской обители, куда королева лично послала ее столько лет назад, Мари считает себя баронессой со всеми правами, причитающимися ее титулу, и уж конечно ожидает, что власть короны ее защитит. Баронесса она великолепная, без промедления платит налоги и по требованию собирает деньги на войну. Ее преданность несомненна. И, как и все дворяне-землевладельцы, Мари вольна возводить укрепления для защиты своих земель от врагов.
Все это правда, медленно произносит Алиенора. Не будем о том, что болтает знать: это только повод к разговору. Алиенора переходит к подлинному нападению. Ей донесли, что в Риме поговаривают об интердикте. Мари-де небрежет иерархией и считает себя ровней вышестоящим. Она-де не пускает посланцев из епархии в монастырь, встречается с прелатами в городе. Она ухитрилась нажить врагов даже в церкви. Мари, несомненно, понимает, что анафема уничтожит общину добрых христианок. Ни мессы, ни исповеди. Ни пения на службах.
Внутренности Мари словно пронзает молния, она сознает: королева права, без церковного пения монастырь превратится в холодное, сырое, невозможное место.
И если дочери твои умрут от горя, продолжает Алиенора, они умрут без покаяния.
До меня дошли эти слухи, отвечает Мари. Подобные разговоры в Риме, вне всякого сомнения, не сулят ничего хорошего. Но я уверена, что нас не выгонят за ограду. Мы уже сражаемся с Римом.
Алиенора смеется. Чем, молитвою? По́лно. Молитва прекрасна. Я сама каждый день молюсь. Но перед лицом такой угрозы потребно оружие более сильное, нежели молитва. Ты давно удалилась от мира, говорит она Мари, и, быть может, не знаешь, но вести войну с миром нужно мирским оружием.
Наступает такое долгое молчание, что Алиенора обращает взгляд на Мари, та смотрит на нее невозмутимо, и королева замечает с тонкой улыбкой: правильно я послала тебя сюда, ты не станешь каяться в том, что велел тебе Бог.
Мари длит молчание, наконец королева делает нетерпеливый жест, и аббатиса, смягчившись, говорит: да, конечно, молитва – наше оружие, молитва – вот лучший плод любого аббатства. У нас ее в таком избытке, что монахиням за их молитвы щедро жалуют бенефиции.
Но, добавляет Мари, мы сражаемся и золотом. И, к сожалению, его уходит немало. Я сочиняю рассказы и песни, их поют на улицах. Моими трудами улицы Рима, Лондона и Парижа полнятся песнями и слухами о набожности сестер, о силе обители, о моей святости, о великом чуде лабиринта. Мари смеется. Деньги и слухи. Сведения и сочувствие. Против такого оружия нет приема. Этому меня научили вы, Алиенора.
Королева крепко сжимает бокал, задумчиво допивает вино. Что ж, ласково произносит она, ты поумнела, девочка.
Тише, мысленно одергивает себя Мари, я давно не девочка, пусть душа моя и воспарила от похвалы. Некогда я излила душу свою на пергамент, а королева даже этого не заметила. Мари вспоминает давнюю боль, всматривается в нее, и в груди ее вновь зацветает и распускается старая роза ненависти и любви.
Ночью Мари не спится от близости королевы, она за стеной, на постоялом дворе; Мари поднимается к вигилии в соборе и молится до самых лауд. Она любит голоса своих монахинь, но от многоголосья соборного хора ее пробирает дрожь: эта музыка ближе к пению ангелов.
Королева со служанками приходит в собор к службе первого часа, и когда она, помолившись, встает со скамьи, стеклянное окно наполняется светом, ее свита готова. Королева выходит на тусклый холод, лошадь уже ждет ее. Горожане останавливаются, недоверчиво глазеют на великую прославленную Алиенору. Она стала легендой, вот уже полвека в зимнем мраке у очагов по всей стране о ней рассказывают истории, поют песни, и – о чудо – эти далекие истории облеклись плотью. Алиенора стоит на ступенях собора, ее дыхание белеет на морозе, как дыхание всех живых. Первая служанка королевы шепчет ей что-то на ухо, и королева с улыбкой оборачивается к Мари.
Я солгала, говорит Алиенора, когда сказала, что не вспоминала о тебе все эти годы. Моя шпионка в твоей обители регулярно присылала мне донесения. Я горжусь тобою, Мари.
Мысли Мари замедляются в изумлении, она перебирает в голове всех своих монахинь, но не может найти слабое место или ту, кто сообщается с посыльными. Мари теряет дар речи.
Королева смеется ее ошеломлению. Не волнуйся, эта шпионка предана тебе всей душой. Большинство твоих монахинь обожают свою аббатису. Редкость среди праведных женщин. Слабый пол сварлив. В прочих обителях не утихают скандалы.
Мари складывает в сердце своем “большинство”, чтобы позже подумать над этим.
Я оставила тебе два подарка, говорит королева. И проворно, как девочка, садится на лошадь. Пользуйся обоими, добавляет Алиенора, в душе Мари проскальзывает удовольствие, но она, сделав над собой усилие, невозмутимо благодарит королеву и обещает молиться, чтобы та доехала с Богом.
Свита трогается с места, Алиенора великолепна в собольем плаще, мех на свету отливает каштановым, синим, черным, широкий золотой венец на лбу королевы вобрал в себя все солнце. Кругом дым, камни, лужи, свиньи роются в грязи, лишь одна королева соткана из высших материй. Руки Мари дрожат в рукавах.
На постоялом дворе царит облегчение: вокруг ни души. Предстоит большая уборка. Служанки на солнце окна показывают друг другу щиколотки в красных укусах: свита привезла блох. Руфь, пританцовывая, подбегает к Мари и тянет ее за руку к подаркам. Один из подарков, оставленных для Мари – посох аббатисы; в записке сказано, что его изготовили специально для нее, когда королева узнала о ее избрании; посох аббатисы Эммы, вырезанный из ясеня, был отделан серебряной филигранью и увенчан изогнутым рогом, он, бесспорно, красив, но руке Мари нужно что-то весомее. Новый посох целиком из меди, по всей его длине вьется гравюра – Эдемский сад, – местами украшенная золотой филигранью, на рукояти змий с яблоком в пасти, в глазах его изумруды. Я пыталась поднять этот посох, со смехом говорит Руфь, но не смогла. Он по силам только Мари. Аббатиса чувствует его тяжесть в ладони, в руке, в утробе. Он воплощенная власть, все эти годы Мари боролась за нее и копалась в грязи, чтобы ее достичь.
