Ура!
В это трудно поверить, но я могу поклясться, что пока «серые» перестраивались, «скины» подходили справа, а «королевские» сзади, мне удалось насчитать не более дюжины тел. До сих пор не пойму: почему русские, располагаясь сверху, не смели нас напрочь, перерезав всех до единого? Или почему, раз уж их самих опрокинули, они почти не понесли потерь? Еще помню, как некоторые из «серых» жаловались, что у них не получалось толком нанести удар: клинки просто скользили по мундирам русских. Как бы то ни было, враги, хвала небесам, бежали, и снизу, левее от нас, Легкая бригада подняла громкий крик, эхо которого раскатывалось по всей равнине.
— Хорошая работенка! — кричит Скарлетт. — Молодцы, «серые»! Молодчина, Флэшмен! А? Что? Покажем этому чертову Николаю, а? А теперь, Флэшмен, дуй к лорду Раглану. Скажи ему, что… ну, про этих ребят и как мы их побили, и что я намерен удерживать эту позицию до дальнейших распоряжений. Все ясно? Отлично! — Он зашелся в смехе и стянул с себя цветастый шарф, чтобы утереть струящийся по лицу пот. — Скажи еще вот что, Флэшмен: мне не так много известно о войне, но сдается, эта русская кампания напоминает ирландскую охоту — глупо и примитивно, но чертовски увлекательно!
Я в точности передал его слова Раглану, и весь штаб, вот придурки, так и покатывался со смеху. Конечно, им-то, прикрытым от Кадык-койских высот расположенной на их западной оконечности Сапун-горой, ничего не грозило, и мне, уверяю вас, очень хотелось быть на их месте. Стоило Скарлетту отпустить меня, как я погнал лошадь прочь от высот, будто за мной черти гнались, минуя северо-западный угол равнины. Оказавшись в безопасности среди оврагов, где грохот русских орудий слышался приглушенно, я спешился, намереваясь перевести дух, унять сердцебиение и опростать булькающий живот. Впрочем, безуспешно. Боюсь, появившись на гребне Сапун-горы, я представлял собой весьма жалкую фигуру: но при мне, по крайней мере, была окровавленная сабля, которую я как бы невзначай продемонстрировал. При этом зрелище глаза Лью Нолана завистливо сощурились — откуда же ему было знать, что это кровь дохлой русской лошади?
Раглан весь расцвел, требуя рассказать все подробности о виденном мною деле. Их я и выложил, по большей части правдиво, и отметил, что, по моему мнению, гайлендеры показали себя с лучшей стороны.
— Ага, и если бы мы организовали преследование силами конницы, весь Кадык-кой был бы уже наш! — вставил-таки Нолан, на что Эйри приказал ему помолчать, а Раглан сердито зыркнул.
Что до атаки Тяжелой бригады — ее они и сами наблюдали, я сказал только, что это была горячая работенка и что иваны получили свое сполна, насколько можно судить.
— Черт, что ж, тебе везет, Флэши! — вскрикнул Лью, хлопнув себя по ляжке, а Раглан обнял меня за плечи.
— Молодчина, Флэшмен, — говорит он. — Два дела за сегодня, и ты побывал в самой гуще обоих. — Только вот боюсь, что, охваченный пылом битвы, ты пренебрегал своими штабными обязанностями, а? — И этот старый болван одаривает меня своей дурацкой улыбкой. — Ну ладно, не будем об этом.
Я принял сконфуженный вид, раскраснелся и пробормотал, что не мог удержаться, чтобы не всыпать этим треклятым русским. Все опять рассмеялись, говоря, что вот такой он, старина Флэш, и молоденькие ординарцы, розовощекие и юные, глядели на меня с восхищением.
Теперь, когда утренние ужасы остались позади и не было нужды обливаться холодным потом, я мог бы сполна насладиться ситуацией, если бы не боли в животе. «Снова прошел сквозь пекло, — твердил я себе — причем дважды, и при этом увенчанный новыми лаврами». И даже не говоря о событии, к которому мы уже так близки и о котором будет рассказано ниже, — много ли есть парней, кто мог бы похвастать тем, что стоял в Тонкой красной линии[38] и принимал участие в атаке Тяжелой бригады? Да нет таких, потому я — единственный. Да, черт возьми, против воли; да, дрожал, но все же что есть то есть. Это и еще кое-что, о чем речь впереди.
До поры же я, вознося хвалу своей счастливой звезде, маялся животом. Потом поговаривали, что кишки доставляли Флэшмену больше беспокойства, чем русские, и что он принимал участие в атаках в стремлении хоть как-то избавиться от ветров. Я сидел в штабе, рыгая и держась за брюхо, довольный, что не надо идти в бой, и с умеренным интересом наблюдал за тем, как лорд Раглан со своей командой идиотов продолжает вершить судьбы дня.
Я поведаю вам теперь то, что помню о событиях, разыгрывавшихся в то утро при Балаклаве, учитывая состояние моего здоровья, и если мой рассказ не совпадет в чем-то с прочитанным вами в книгах, не вините меня. Возможно, ошибаюсь я, а может, военные историки — решать вам. Так, например, мне приходилось читать, что турки находились у Кэмпбелла с обоих флангов, я же припоминаю их только на левом; и еще — у меня сложилось впечатление, что атака Тяжелой бригады началась и закончилось молниеносно, но есть сведения, что Скарлетту потребовалось некоторое время, чтобы повернуть и построить свои эскадроны. Я такого не помню. Считается бесспорным, что Лукан во время начала атаки находился поблизости, и это именно он отдал команду идти вперед — может быть, но я его даже не видел. Вот так вот — лишнее подтверждение тому, что все разом увидеть нельзя. [XVII*]
Я вот почему останавливаюсь на этом: если события раннего утра в моей памяти сохранились смутно, чередой красочных и ужасных картин, то в своих воспоминаниях о том, что имело место ближе к полудню, у меня нет ни малейших сомнений. Они всегда со мной: стоит закрыть глаза — и я вижу все, и чувствую грызущую боль в желудке и спазмы кишок — возможно, приступ обострил мое восприятие, не знаю. Так или иначе, я все помню четко: не только что произошло, но и почему. Мне лучше чем кому-либо из живущих на свете известно, в силу чего Легкая бригада отправилась в свой бессмертный бой, ибо ответственность за это лежит на мне, и произошло это не вполне случайно. Я в этом не винюсь — если тут кто и виноват, то это Раглан — добрый, честный, самовлюбленный старикан. Ни Лукан, ни Кардиган, ни Нолан, ни Эйри, не даже я сам — мы просто играли свои маленькие роли. Впрочем, вина? Сейчас я не склонен винить даже и Раглана. Разумеется, эти ваши историки, критики и лицемеры с пеной у рта рвутся найти ответ на вопрос «кто виноват?». Они важно качают головами и приговаривают: «Ну, вы знаете» и начинают распространяться — находясь в своих уютных кабинетах и лекционных залах — о том, как следовало ему поступить. Но я был там, и если в свое время был готов свернуть Раглану шею или разнести его в куски из пушки, то по прошествии времени… а, что было то было, кто из нас выжил, тот выжил, кто нет — нет. Если кого-то признают виноватым, это не вернет шесть сотен жизней назад — да и большинство из них к этому дню все равно бы уже умерли. Да и они не стали бы искать виноватых. Ведь сказал же солдат Семнадцатого после боя: «Мы готовы идти туда снова». Желаю удачи, отвечу я, с меня и одного раза достаточно. И если вы еще не поняли, уточню. Дано ли кому право говорить о вине и просчетах? Только нам, выжившим и погибшим. Только наш индаба[39] вправе решать. Так что мне позволено пнуть Кардигана в зад за его грехи, да и за свои тоже.
