– Нет, господин, – возразил он, – этот вход закрыт в темное время по приказу самого султана.
– Милостью султана, – улыбнулся Омар, – ничто не будет закрыто для меня этой ночью. Возьми это кольцо в знак того, что я повелеваю тебе открыть ворота. Да поторопись!
– Ты что же, заставишь ждать царского астролога? – вскричал Джафарак.
Десятник взял кольцо и с сомнением покачал головой. Все еще бормоча про себя какие-то возражения, он распахнул одну половину двойных ворот, приказав своим людям отойти назад. При этом бородатый человек с почерневшим бритым черепом незаметно продвинулся вперед и пробрался на сводчатую базарную улицу позади паланкина.
Оказавшись за воротами, человек с бородой нетерпеливо устремился вперед и ухватил Омара за стремя.
– Йа, ходжа, – напевно уговаривал он, – сюда, сюда. Заходи в лавку Зуррака, посмотри китайские шелка и нефритовые подвески из находок храма. У Зуррака есть рубиновые гарнитуры в чистом золоте, такого же цвета, как цвет губ твоей гурии. Или премудрый господин купит набор с лазуритом в позолоченном серебре? Кубки из алебастра или хрустальные чаши…
Приблизился и другой бородатый торговец и, задыхаясь от быстрого бега, начал свою песню:
– О Защитник Бедных, ты не туда пошел! Все товары Зуррака делаются здесь, в мастерских на задних дворах Алеппо. Он нефрит от мыльного камня не отличит. Иди сюда, в лавку твоего раба, Шолома Антиоча. Именно на этой неделе ко мне пришел караван шелков, вытканных с золотой нитью, и дамасские ткани, расшитые жемчугом…
Стремя Омара затряс третий, тоже задыхающийся от быстрого бега торговец:
– Какой бред вы несете, о неверные собаки? Вы, навозные лепешки из навозной кучи, не видите разве, что благородный господин желает приобрести украшения для белой шейки своей невесты? Иди за мной, господин, к лавке твоего раба правоверного Бастама, внука Саидова…
– О вы, ночные воры, – закричал на них Омар, – я куплю все, и сам султан оплатит все покупки, ибо эта ночь никогда не повторится снова!
Часы той ночи пролетели подобно минутам. Лежа у входа в палатку, поскольку жара в разгаре лета стояла в воздухе, Омар играл волосами Ясми, наматывая пряди на свои пальцы. Сейчас наконец он снова чувствовал себя живым.
Все ночные звуки приобрели значение. Все долгие часы прошедших последних трех лет исчезли, подобно миражу, возникшему из моря и исчезающему в море.
Мерцание звездного света высвечивало белую руку Ясми. Он смотрел, как поднимается и опадает покрывало от ее дыхания. Со стороны песков доносился сухой аромат шалфея.
– Ты так и не спала, сердце мое, – прошептал он. Он ждал долго, но теперь, когда прохладное дыхание прибывающего дня чувствовалось в палатке, он подумал, что она уже не заснет.
Темноволосая головка повернулась к нему.
– Я слишком счастлива, – слабым голосом произнесла она, – до боли… Я пересчитывала дни и часы моего счастья. Это нехорошо, да?
– Если это нехорошо, то – я обреченный грешник.
– Ш-ш-ш. – Она приложила пальцы к его губам. – Мне страшно. Так много раз пробуждалась я в тоске по тебе, любимому, когда гасли звезды. Как жестоко… как больно быть одной в предрассветный час, когда ты любишь, а рядом с тобой нет любимого… Теперь я боюсь, вдруг что-то отберет тебя у меня.
– Нет, мы вместе отправимся в Нишапур, в «Обитель звезд». Я попрошу султана разрешить мне уехать туда.
– Ты это сможешь? – спросила она и тут же рассмеялась. – Ах, я и забыла… у тебя теперь есть власть. Увы, сколько одежды и ценнейших вещей ты купил мне на базаре! Похоже, я больше не нищенка.
– Ты – вся моя жизнь. Все эти три года моя душа страдала.
– Мне кажется, твоя душа очень сильная.
Она стихла, задумавшись.
– Как странно все. Я не знаю… да я не знаю, как это может быть. Но я любила тебя с тех пор, как ты появился на улице Продавцов Книг. Сначала, нет, я размышляла над этим вопросом много лун, мой любимый, я пугалась, а потом и вовсе боялась того, с какой силой я жаждала тебя. Знаешь ли ты, как ранили меня тогда жестокие слова? Конечно нет… Но после этого мне стало все равно, в мире существовал лишь ты. Ты был со мной, и меня захватило волшебство джинна; тебя не было, и все мое тело болело.
Небо стало из темного серым, и светлая палатка начала приобретать очертания.
– Этот кошмар закончился, – сказал Омар. Он мог видеть ее глаза, бледность ее кожи.
– Все, кроме боли.
– Боли? – Он поднял голову. – О чем ты говоришь, сердце мое? Взгляни, меч рассвета уже разрывает одеяния ночи, а мы так и не уснули. О возлюбленная моя, не печалься. Это наш рассвет, осуши его до дна. Он наш, и все другие рассветы, которые еще наступят после, не будут похожи на него.
– Не будут, – улыбнулась она.
– И все те, кто спит сейчас, они ничего не знают. Взгляни, первый луч коснулся шатра султана. Теперь я должен искупаться и ждать его появления, чтобы мы могли отбыть из лагеря.
– Еще чуть-чуть. Нет, жизнь моей жизни, мне нужен еще один миг, который я сосчитаю… и видеть, как светлые лучи освещают твое лицо.
Омара охватило страстное нетерпение поскорее тронуться в путь. Как только Малик-шах дал согласие на его отъезд, он выбрал охрану для поездки и вьючных верблюдов. Пока его рабы упаковывали вещи в тюки, он подыскал носилки для Ясми, которые можно было перекинуть между двумя лошадями. Он даже купил нового белого осла для Джафарака.
– Ты никогда не будешь больше нищенствовать, Джафарак, – засмеялся он.
Шут нерешительно посмотрел на него:
– Господин, я прошу тебя помнить об одном. Ты силен, как Рустам, но Ясми слаба. Она слишком слаба даже для радости.
– Ты – мудр, шут.
– Нет, я – всего лишь просто калека. Только тот, кто прошел через муку, способен понять, какие чувства испытывает женщина.
Но, когда наступила прохлада того вечера и их караван тронулся в путь, когда знатные эмиры прибыли верхом проводить Омара Хайама и сопровождать его в начале пути, Джафарак гордо объехал всех на своем осле и возглавил процессию.
– Эхэй, господа, – закричал он, обернувшись назад, – только дурак может ехать перед всеми вами, знатными господами с мечами в ножнах!
Той ночью Ясми стало знобить, а затем ее охватил лихорадочный жар. Она не прикоснулась к еде, но, когда Омар забеспокоился, только улыбнулась:
– Я получила слишком много счастья, и конечно же это не могло длиться вечно.
На вторую ночь они остановились на ночлег у реки Евфрат, разбив шатры и палатки на ее высоком берегу, там, где рос тамариск[24]. Утром им предстояло переплыть реку на пароме, который обслуживал караваны. Ясми лежала, укрывшись несколькими одеялами, щеки ее пылали. Она следила взглядом за каждым движением Омара, но боль мешала ей поворачивать голову.
– Видишь, какая никудышная из меня получается жена, – прошептала она. – Лежу тут и отдыхаю, а мой господин хлопочет вокруг меня. Покажи мне какие-нибудь из украшений, купленных для моей свадьбы.
Чтобы порадовать жену, он поднес к ее постели расшитые шали и украшенные жемчугом покрывала для замужней женщины, и Ясми рассеянно перебирала их пальцами. Он показал ей серебряный обруч с поблескивающим сапфиром.
– Какой красивый, – сказала она, гладя обруч. – Завтра я расчешу волосы и надену его… Скажи, у нас с тобой когда-нибудь будет своя беседка около нашей реки, не этой, а той, нашей, и белые лебеди будут плавать вокруг?
А потом, как-то сразу и внезапно, у нее начался горячечный бред, глаза потускнели. Болезнь захватила ее стремительно. Омар позвал Джафарака, и тот, взглянув на больную, отвел глаза.
– Чума, – прошептал шут.
– Нет, только не это! – вскричал Омар. – Взгляни, разве это не простая лихорадка! Милостью Аллаха она пройдет к рассвету.
Но Джафарак покачал головой:
– Нам остается только молиться.
Кругом развели костры, чтобы отогнать ночной холод. Их алое пламя отражалось на стенах палатки. Между тем Ясми со стоном металась из стороны в сторону, не замечая ни Омара, стоявшего на коленях подле нее, ни горбуна, без остановки бормотавшего в углу священные имена Всевышнего. Пламя костров погасло, остались лишь тлеющие угольки, и тени больше не плясали на ткани.
Джафарак услышал голос Омара:
– Зажги лампу. Она заговорила, она только сейчас коснулась меня. Лихорадка оставила ее.
Когда шут подошел ближе и встал рядом, прикрывая пламя лампы рукой, Ясми лежала неподвижно с закрытыми глазами. Рука ее касалась шеи Омара, губы едва шевелились.
– Жизнь моя… Жизнь моя…
Потом она откинула голову, и Джафарак ждал, не опуская руку от лампы. Он думал, Омар продолжает слушать, и это показалось ему странным, поскольку Ясми уже не дышала. Поэтому он поставил лампу и коснулся плеча Омара.
Погонщики верблюдов сидели у палатки, вокруг пепелища ночных костров. Ветер с пустыни поднял пыль, и она висела плотным облаком, через которое просвечивал огненный шар солнца. Время от времени Джафарак выходил из палатки и садился подле них.
