Читаем без скачивания Крошка Доррит (Книга 1) - Чарльз Диккенс

- Теперь, - сказал он, - вы, надеюсь, позволите мне задать еще кое-какие вопросы, касающиеся вашего отца. У него много кредиторов?

- Да, очень много.

- Я имею в виду кредиторов, которые держат его в тюрьме.

- Да, да, очень много.

- Можете ли вы сказать мне (если нет, не беспокойтесь, я добуду эти сведения другим путем) - можете ли вы сказать, кто из них наиболее влиятельный?

Крошка Доррит подумала с минуту, затем ответила, что в детстве ей часто приходилось слышать фамилию мистера Тита Полипа, о котором говорили как о человеке весьма могущественном. Он был какой-то важный чиновник, член совета по управлению или опеке над кем-то или чем-то. Жил он, помнится, на Гровенор-сквер * или где-то поблизости, и занимал высокий, очень высокий пост в Министерстве Волокиты. Казалось, она с юных лет была так подавлена мыслью о могуществе этого грозного мистера Тита Полипа из Министерства Волокиты, живущего на Гровенор-сквер или где-то поблизости, что один звук его имени и сейчас повергал ее в трепет.

"Попробую повидать этого мистера Тита Полипа, - решил про себя Артур, это не помешает".

Но Крошка Доррит словно перехватила его мысль.

- Ах! - воскликнула она, качая головой с отчаянием, притупившимся от времени. - Сколько людей пыталось уже освободить моего отца из тюрьмы! Увы, это безнадежно.

Она даже позабыла свою робость, честно стремясь предостеречь его от бесплодных попыток поднять со дна затонувшие обломки крушения; но ее взгляд, устремленный на него, ее кроткое лицо, хрупкая фигурка в плохоньком платье, и ветер и дождь - все это лишь укрепило его желание помочь ей.

- Но пусть бы даже его освободили - хоть я знаю, что этого не может быть, - продолжала она, - куда бы он пошел, где и как стал бы жить? Я часто думаю, что сейчас такая перемена в его судьбе сослужила бы ему плохую службу. Быть может, на воле к нему относились бы хуже, чем относятся здесь. Быть может, его не щадили бы так, как здесь щадят. Быть может, жизнь на воле оказалась бы теперь не по нем.

Тут в первый раз она не смогла удержать слез, и ее худенькие ручки, в которых так спорилась работа, судорожно сжались.

- А как бы он огорчился, узнав, что я понемножку тружусь ради заработка, и Фанни тоже. Он ведь так тревожится о нас, сознавая беспомощность своего положения. Он такой добрый, такой хороший отец!

Артур помолчал, ожидая, когда уляжется эта вспышка горя. Ждать пришлось недолго. Крошка Доррит не привыкла много думать о себе и не привыкла беспокоить других своими печалями. Он лишь успел обежать взглядом нагромождение крыщ и труб, над которым клубились тяжелые облака дыма, и лес мачт на реке, и лес колоколен на берегу, чьи очертания смешивались во мгле непогоды - и когда он вновь повернулся к ней, это была снова та тихая и спокойная Крошка Доррит, которую он привык видеть за шитьем в комнате своей матери.

- Вы были бы рады, если б вашего брата выпустили из тюрьмы?

- О сэр, я была бы счастлива!

- Ну что ж, может быть, с ним будет не так трудно. Вчера в разговоре вы упомянули о каком-то друге.

Крошка Доррит назвала фамилию этого друга: Плорниш.

А где он живет, Плорниш? В Подворье Кровоточащего Сердца. Он простой каменщик, поторопилась объяснить Крошка Доррит, как бы для того, чтобы Артур не строил себе иллюзий относительно общественного положения Плорниша. Он живет в крайнем доме Подворья Кровоточащего Сердца, там над дверью есть дощечка с его именем.

Артур записал адрес и дал Крошке Доррит свой. Больше ему пока не о чем было с ней говорить, но, расставаясь, он хотел быть уверенным, что она готова положиться на него, и услышать от нее что-нибудь в подтверждение этого.

- Ну вот, - сказал он, пряча записную книжку в карман. - А теперь я провожу вас обратно - ведь вам нужно вернуться, правда?

- Да, сэр, я сейчас прямо домой!

- Я провожу вас обратно, - слово "домой" резало ему слух, - и на прощанье попрошу вас считать, что отныне у вас есть еще один друг. Я не люблю пышных фраз и больше ничего не скажу.

- Больше ничего и не надо говорить, сэр. Вы очень добры ко мне, и я вам верю.

Они пошли обратно по грязным, неприглядным улицам, мимо жалких нищенских лавчонок, пробираясь в пестрой толпе разносчиков и торговок, которыми всегда кишат кварталы бедноты. Не на чем было тут отдохнуть хотя бы одному из пяти человеческих чувств. Но для Кленнэма, бережно ведшего под руку свою легкую, тоненькую спутницу, это не было обыкновенное путешествие под дождем, по уличной грязи и в уличном шуме. Казалась ли она ему девочкой, а он ей - стариком; оставались ли они тайной друг для друга, идя навстречу предначертанному переплетению своих судеб, - не в этом дело. Он думал о том, что она родилась и выросла среди подобных жизненных картин и поныне продолжает робко существовать в этом мире, таком привычном ей и в то же время таком чуждом; о том, как рано ей пришлось изведать неприглядные тяготы жизни и как она еще невинна; об ее постоянной заботливости к другим; об ее юных годах и детском облике.

Только что они свернули на Хай-стрит, где помещалась тюрьма, как чей-то голос закричал сзади: "Маменька, маменька!" Крошка Доррит оглянулась, и в ту же минуту какая-то странная фигура с корзиной в руке налетела на них впопыхах (все с тем же криком "маменька"), споткнулась, упала и рассыпала в грязь картофель из корзины.

- Ах, Мэгги, - сказала Крошка Доррит, - ну что ты за неловкое дитя!

Как видно, Мэгги не ушиблась, потому что она тотчас же вскочила и принялась подбирать картофель, в чем ей помогли и Крошка Доррит и Артур Кленнэм. Мэгги подобрала больше грязи, чем картофелин; но в конце концов все было собрано и уложено в корзину. После этого Мэгги вытерла шалью свое измазанное лицо и представила его взгляду Кленнэма в качестве образца чистоты.

Это была женщина лет двадцати восьми, с большой головой, с большим лицом, с большими руками и ногами, с большими глазами и совершенно без волос. Глаза, светлые, почти белесые, смотрели как-то неестественно неподвижно, как будто зрачки их были почти нечувствительны к свету. Выражение лица казалось напряженно внимательным, как бывает у слепых; но она не была слепа, так как один глаз у нее видел довольно сносно. Ее нельзя было назвать безобразной, хотя спасала ее только улыбка - добродушная улыбка, привлекательная, но в то же время жалкая, должно быть, от того, что она никогда не сходила с лица. Отсутствие волос на голове должен был скрыть огромный белый чепец с густой оборкой, которая так топорщилась во все стороны, что старенькая черная шляпка не могла удержаться на голове и, свалившись, висела у Мэгги за плечами наподобие того, как носят своих детей цыганки. Чтобы определить, из чего состоит ее убогое одеяние, понадобился бы консилиум старьевщиков; неопытному же глазу оно больше всего напоминало пучок водорослей, в которых кое-где запутались огромные чайные листья. Ее шаль особенно сильно смахивала на чайный лист, долго мокнувший в кипятке. Артур Кленнэм посмотрел на Крошку Доррит взглядом, в котором ясно читался вопрос: "Кто это?". Крошка Доррит, не отнимая у Мэгги своей руки, которую та любовно гладила, ответила вслух (они в это время стояли к подворотне, куда закатилась большая часть картофелин).

- Это Мэгги, сэр.

- Мэгги, сэр, - повторила, точно эхо, представляемая особа. - Маменька!

- Она - внучка... - продолжала Крошка Доррит.

- Внучка, - повторила Мэгги.

- ...моей старой няни, которая давно умерла. Мэгги, сколько тебе лет?

- Десять, маменька, - сказала Мэгги.

- Если б вы знали, сэр, какая она добрая, - сказала Крошка Доррит с невыразимой нежностью.

- Какая она добрая, - повторила Мэгги, выразительно подчеркивая местоимение и тем самым относя его к своей маленькой "маменьке".

- А какая умница, - продолжала Крошка Доррит. - Она справляется с любыми поручениями. - Мэгги засмеялась. - И надежна, как Английский банк *. - Мэгги засмеялась. - Она сама зарабатывает себе на хлеб. Сама, сэр! сказала Крошка Доррит с гордостью, слегка понизив голос. - Честное слово.

- Расскажите мне ее историю, - попросил Кленнэм.

- Подумай только, Мэгги! - воскликнула Крошка Доррит и, взяв ее большие руки в свои, захлопала ими в ладоши. - Джентльмен, который объехал чуть не весь свет, интересуется твоей историей!

- Моей историей? - воскликнула Мэгги. - Маменька!

- Это она меня так называет, - смущенно пояснила Крошка Доррит, - она ко мне очень привязана. Ее бабушка не всегда была ласкова с ней - верно, Мэгги?

Мэгги затрясла головой, сложила левую руку трубочкой, сделала вид, что пьет, и сказала: "Джин!" Потом прибила воображаемого ребенка и добавила: "Метла и кочерга!"

- Когда Мэгги было десять лет, сэр, она перенесла тяжелую горячку, сказала Крошка Доррит, следя за выражением ее лица, - и с тех пор она не становится старше.

- Десять лет, - утвердительно кивнула головой Мэгги. - До чего ж там славно, в больнице! Вот уж где хорошо, так хорошо! Прямо как в раю.